Глава 3

Я смотрела на сообщение Полины и никак не могла решить, что хуже: то, что любовница моего мужа писала мне, или то, что я почти сразу захотела ответить.

Не из любопытства. Хотя нет, вру, из-за него тоже. Любопытство — вообще отвратительное чувство, когда жизнь уже и так положила тебе на стол достаточно доказательств, чтобы не открывать новые файлы. Но если женщина, которой вчера подарили кольцо, пишет: «Кирилл не сказал вам всей правды», — нормальная нервная система, наверное, должна выключить телефон, сесть в такси и попросить водителя ехать куда угодно, лишь бы подальше от этого цирка.

Моя нервная система нормальной уже не была.

Она стояла где-то рядом с хомяком Семёном, клеткой, сумкой с документами, мамой в боевой готовности и Машей, которая сидела в машине с таким лицом, будто за одно утро стала старше на несколько лет.

— Не отвечай, — сказала мама.

— Мам.

— Что «мам»? Не отвечай. Любовницы, которые пишут жёнам, редко несут хорошие новости и пироги.

— А если это важно?

— Вчера кольцо на пальце было важно. Беременность была важна. Угроза ребёнком была важна. Нам на сегодня уже хватит важного.

Я посмотрела на экран.

Полина. Без фамилии. Просто неизвестный номер. Сообщение висело короткой строкой, но почему-то занимало весь воздух.

«Вера, это Полина. Нам нужно поговорить. Кирилл не сказал вам всей правды».

Мама выдернула у меня телефон.

— Эй!

— Я старшая, мне можно.

— Мне тридцать четыре.

— Значит, я тридцать четыре года тренируюсь спасать тебя от глупостей. Пока получается с переменным успехом.

Она прочитала сообщение ещё раз, прищурилась и неожиданно протянула телефон обратно.

— Отвечай.

— Ты только что сказала не отвечать.

— Я передумала. Но встреча — только в людном месте. Без драматических подъездов, машин и «давайте поговорим там, где тихо». Тихо они уже наговорили.

Я набрала:

«Что именно он не сказал?»

Ответ пришёл почти сразу.

«Не по телефону. Пожалуйста. Мне страшно».

Я усмехнулась. Нервно, зло.

— Ей страшно.

Мама открыла дверцу машины.

— Замечательно. Всем страшно. Очередь пусть занимает.

Маша подняла глаза.

— Кому страшно?

Я быстро убрала телефон.

— Одной женщине.

— Той, с кольцом?

Сердце кольнуло.

— Да.

Маша посмотрела в окно.

— А ей папа тоже кричал?

В машине стало тесно от этой фразы. Мама села на переднее сиденье и очень тихо сказала:

— Вот за это я бы ему отдельно выставила счёт.

Я обошла машину, села рядом с Машей и взяла её за руку.

— Зай, сейчас мы поедем к бабушке. Ты поешь, отдохнёшь, Семёна поставим в безопасное место, чтобы он не участвовал в семейных переговорах.

— А ты?

— А я ненадолго встречусь с этой женщиной.

Маша повернулась ко мне резко.

— Зачем?

— Потому что иногда надо понять всю правду, чтобы взрослые потом не врали ещё больше.

— Она плохая?

Я открыла рот и не сразу нашлась. Мама обернулась:

— Она поступила плохо.

— Это не одно и то же? — спросила Маша.

Мы с мамой переглянулись.

— Не всегда, — сказала я. — Но разбираться буду я. Ты в это не входишь.

Маша кивнула. Не уверена, что поняла. Но больше не спросила. И от этого стало ещё больнее.

Полина прислала адрес кафе через десять минут. Маленькое место недалеко от маминого дома, у метро, с большими окнами и нормальными людьми вокруг — мамин критерий безопасности был соблюдён. Мама довезла меня до входа и сказала:

— Я буду через дорогу.

— Мам, не надо устраивать засаду.

— Это не засада. Это материнский сервис.

— Я справлюсь.

— Конечно справишься. Но если она начнёт падать в обморок, кричать или доставать кольцо, я хочу быть рядом и оценить постановку.

— Ты утрируешь.

— Я мать женщины, чей муж подарил кольцо беременной помощнице. Я имею право на стилистические перегибы.

Я вышла из машины.

— Вера.

Я обернулась.

Мама смотрела уже без шуток.

— Диктофон.

Я достала телефон. Включила запись.

— Уже.

— Хорошая девочка.

— Мне тридцать четыре.

— Всё равно моя дочка.

В кафе пахло кофе, свежей выпечкой и чужой нормальной жизнью. За столиком у окна сидела девушка с ноутбуком, в углу пожилая пара делила чизкейк, у стойки мужчина выбирал круассан так серьёзно, будто от начинки зависела его судьба. А может так и было.

Я огляделась и увидела Полину.

Она сидела в дальнем углу, спиной к стене.

Без пальто. В светлом свитере, с собранными волосами и лицом человека, который либо не спал, либо всё-таки впервые начал понимать, в какую историю вошёл. Кольцо было на руке. Я увидела его сразу, как видят занозу в собственной коже. Но теперь оно не сияло торжеством. Просто лежало на её пальце — дорогая, красивая улика.

Полина вскочила, когда я подошла.

— Вера…

— Сядьте.

Она села. Я тоже.

Несколько секунд мы молчали. Она смотрела на меня, я — на её руку. Полина заметила и быстро сняла кольцо. Положила на салфетку между нами.

— Не надо, — сказала я.

— Я не могу его носить.

— Это уже ваше дело.

— Я не знала.

Я подняла глаза.

— Что именно?

Она сглотнула.

— Что он выбирал его с вами.

Боль ударила неожиданно. Не новая, но точная.

— Теперь знаете.

— Вера, я… я понимаю, что вы меня ненавидите.

— Не льстите себе. У меня сегодня слишком плотное расписание, ненависть к вам туда не помещается.

Она побледнела.

— Я не хотела…

— Разрушать семью? Да, вы уже говорили. Семью обычно разрушают не женщины в светлых свитерах. Её разрушает мужчина, который решил, что ему можно жить две жизни одновременно.

Полина опустила глаза.

— Он говорил, что вы давно не вместе.

— Мы вчера жили в одной квартире.

— Он сказал, что это ради Маши. Что вы не хотите съезжать, потому что вам так удобно. Что вы… — она замолчала.

— Продолжайте. Раз уж начали.

— Что вы давно не любите его. Что у вас кто-то был.

Я рассмеялась. Громко, коротко. Девушка с ноутбуком оглянулась.

— Великолепно. Мне бы хоть узнать имя моего любовника. А то я, видимо, пропустила самое интересное в собственной жизни.

— Простите.

— Не извиняйтесь каждую минуту. Это раздражает.

Она кивнула. Потом снова сказала:

— Простите.

Я закрыла глаза.

— Полина, зачем вы меня позвали?

Она взяла чашку, но не отпила. Пальцы дрожали.

— Потому что Кирилл врёт всем.

— Не новость.

— Нет, вы не понимаете. Он вчера после вашего ухода сказал мне, что вы нестабильны. Что вы можете навредить Маше. Что у вас с нервами давно проблемы.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Что?

— Он говорил по телефону. Я слышала. С кем-то из юристов, наверное. Сказал: «Она устроила сцену, увезла ребёнка, не отвечает. Надо фиксировать». Потом ещё сказал: «Если надо, оформим, что мать препятствует общению».

Я смотрела на неё и слышала уже не кафе, не кофемашину, не чужие голоса. Только фразу Кирилла из вчерашнего ресторана: «Ты унижаешь себя». И сегодняшнее: «Ты не заберёшь у меня дочь».

— Он это при вас говорил?

— Да.

— Почему вы решили сказать мне?

Полина сжала салфетку.

— Потому что он сказал, что я должна подтвердить, если понадобится, что вы вчера вели себя неадекватно. Что вы кричали, угрожали мне, чуть не ударили.

— Я угрожала?

— Нет.

— Кричала?

— Нет.

— Но он попросил вас сказать.

— Да.

— И вы согласились?

Она молчала.

Вот теперь я почувствовала злость на неё. Настоящую.

— Полина.

— Я не сказала «да». Я просто… молчала.

— Удобно.

— Я испугалась.

— Все испугались. Разница в том, что вы испугались и промолчали, а у меня теперь ребёнка могут попытаться забрать.

У неё задрожали губы.

— Я поэтому здесь.

— Потому что совесть проснулась?

— Потому что я тоже начала бояться его.

Я замолчала.

Полина смотрела в стол.

— Вчера, когда вы ушли, он был другим. Не таким, как со мной обычно. Он кричал. На меня тоже. Сказал, что я всё испортила, что не надо было говорить про развод, что я выглядела глупо. Потом заставил удалить сторис, где было видно кольцо.

— Сторис?

— Я выложила вечером. До того как вы подошли. Просто бокал, рука, кольцо… без лиц. Он сказал удалить.

— У вас сохранилось?

Она подняла глаза.

— Да. В архиве.

— Пришлите мне.

— Зачем?

— Потому что у Аллы Борисовны будет хороший день.

— У кого?

— У моего адвоката.

Полина чуть вздрогнула.

— Вы уже нашли адвоката?

— Да.

— Быстро.

— Измена отлично ускоряет документооборот.

Она нервно усмехнулась, но тут же снова стала серьёзной.

— Я пришлю. И переписки тоже.

— Какие переписки?

— Где он пишет, что вы с ним не вместе. Что развод уже решён. Что квартиру он оставит вам с Машей, а сам снимет нам жильё.

Я смотрела на неё.

— Он вам это писал?

— Да.

— А мне сегодня сказал, что я не справлюсь с ипотекой и он может сделать так, что Маша будет жить с ним.

Полина закрыла рот ладонью.

— Господи.

— Господи занят. Продолжайте.

Она достала телефон.

— Я могу переслать.

— Сейчас.

Она начала что-то искать. Я смотрела на её пальцы. Молодые, с аккуратным маникюром, кольцо лежит рядом на салфетке. Ещё вчера я видела в ней победительницу. Сегодня — женщину, которая тоже влипла, просто с другой стороны. Это не делало её невиновной. Но делало историю хуже. Потому что Кирилл не просто изменил. Он строил параллельный мир, где каждая из нас была удобной деталью.

Мне — роль жены, которая держит дом и ребёнка.

Ей — роль новой жизни, где он мужчина, способный начать сначала.

Себе — роль несчастного героя, вынужденного выбирать между двумя женщинами, которые его не понимают.

— Вот, — Полина повернула экран ко мне.

Переписка.

Кирилл: «С Верой всё давно закончено. Не хочу травмировать Машу резким разводом».

Полина: «А она знает?»

Кирилл: «Знает. Просто делает вид, что нет».

Следующее.

Кирилл: «Кольцо хочу подарить спокойно, без лишнего шума. Потом разберусь с документами».

Полина: «Мне не нужен скандал».

Кирилл: «Скандал будет только если Вера решит играть в жертву. Но она умная, она поймёт».

Я почувствовала, как зубы сжимаются сами.

Умная. Поймёт.

Сколько лет я была этой «умной», которая всё понимает? Умная жена не спрашивает лишнего. Умная жена не лезет в телефон. Умная жена не мешает карьере. Умная жена понимает, что мужчина устал. Умная жена и развод, видимо, должна была принять как служебное уведомление.

— Пересылайте, — сказала я.

Полина кивнула.

В этот момент дверь кафе открылась.

Я не сразу обернулась. Просто увидела, как Полина изменилась в лице. Побледнела так резко, будто в комнату вошёл не человек, а диагноз.

— Он здесь, — прошептала она.

Конечно.

Кирилл стоял у входа.

В тёмном пальто, с телефоном в руке и таким лицом, что мужчина с круассаном у стойки сразу отступил на шаг, решив, видимо, не вмешиваться в чужой криминальный завтрак.

Кирилл увидел нас. Полину. Меня. Кольцо на салфетке.

И пошёл к столу.

— Как трогательно, — сказал он, останавливаясь рядом. — Две женщины нашли общий язык.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — спросила Полина.

— Ты серьёзно?

Она опустила глаза к телефону.

— Ты отслеживаешь мою геолокацию?

Я медленно повернулась к ней.

— Вы делились геолокацией?

— Он сказал, так спокойнее.

Я не выдержала.

— Для кого?

Кирилл посмотрел на меня.

— Вера, не лезь.

— О, какая свежая мысль. Ты ворвался в кафе, где сидит твоя жена и беременная любовница, но не лезть должна я.

Мужчина с круассаном всё-таки ушёл к дальнему столику. Правильное решение. Круассаны не любят напряжения.

Кирилл наклонился к Полине.

— Вставай.

— Нет, — сказала она.

Он замер. Я тоже. Полина подняла голову. Руки у неё дрожали, но голос прозвучал громче:

— Нет, Кирилл. Я не пойду.

Он посмотрел на неё с таким удивлением, будто табуретка заговорила.

— Что ты сказала?

— Я сказала: нет.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Начинаю.

У меня чуть не вырвалось: «Добро пожаловать». Но я промолчала. Момент был её. Пусть забирает.

Кирилл выпрямился.

— Вы обе сейчас ведёте себя абсурдно.

— Словарь у тебя сегодня бедный, — сказала я. — Неадекватна, абсурдно, на эмоциях. Повтори ещё про истерику, и будет полный набор.

Он повернулся ко мне.

— Ты довольна? Настроила её?

— Кирилл, если бы женщин можно было настраивать так быстро, я бы давно настроила себя уйти от тебя раньше.

Полина тихо сказала:

— Ты просил меня соврать.

Кирилл резко посмотрел на неё.

— Что?

— Про Веру. Что она бросалась на меня. Что она угрожала. Что она неадекватная.

— Я просил тебя быть готовой сказать правду.

— Это не правда.

— Ты была напугана.

— Да. Но не ею.

Тишина.

Вот теперь он действительно разозлился. Не шумно. Кирилл редко взрывался при людях. У него злость становилась холодной, как металл.

— Полина, выйдем.

— Нет.

— Вера, ты сейчас слушаешь женщину, которая сама не знает, чего хочет.

— Удивительно. Минуту назад ты хотел на ней жениться.

— Я хотел поступить порядочно.

— Подарить кольцо беременной любовнице, пока жена не в курсе развода? Да, Кирилл, порядок просто сияет.

Он сжал пальцы на спинке стула.

— Не смей говорить о беременности так.

— А как? Торжественно? С придыханием?

Полина вдруг сказала:

— Я не уверена, что беременность сохранится.

Мы оба повернулись к ней.

Кирилл побледнел.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что ты вчера сказал Вере так, будто ребёнок уже родился и требует фамилию.

— Ты беременна.

— У меня задержка и один положительный тест. Врач сказала пересдать анализы. Ты не поехал со мной. Ты купил кольцо, как утешение.

Я смотрела на Кирилла. Полина продолжала:

— Я сказала, что мне страшно. А ты сказал, что это мои женские глупости, но что ребенок - это хорошо. Что ребёнок поможет решить вопрос с разводом.

— Замолчи, — произнёс Кирилл.

Вот оно. Не громко. Не криком. Но так, что у Полины дрогнули плечи. Я положила телефон на стол экраном вверх.

— Запись идёт.

Кирилл медленно повернул голову ко мне.

— Ты опять записываешь?

— Уже привычка. Развод развивает дисциплину.

— Выключи.

— Нет.

— Вера.

— Нет.

Он наклонился ниже.

— Ты думаешь, это поможет тебе? Думаешь, выставишь меня монстром и получишь всё?

— Нет. Я думаю, ты сам отлично справляешься.

— Ты не сможешь судиться со мной.

— Опять?

— У тебя нет денег на долгую войну.

— Зато у меня есть мама, адвокат и очень злой хомяк.

Полина неожиданно фыркнула. И тут же закрыла рот. Кирилл посмотрел на неё так, что смех умер.

— Ты пожалеешь, — сказал он ей.

Она побледнела, но не опустила глаза.

— Возможно.

— Я тебе ничего не должен.

— Я знаю.

— И если ты сейчас начнёшь играть против меня…

— Кирилл, — перебила я. — Ты сейчас угрожаешь беременной женщине в общественном месте под запись. Продолжай, пожалуйста. Алла Борисовна будет просто счастлива.

Он резко выпрямился. Огляделся. В кафе действительно уже смотрели. Не открыто, но смотрели. Бариста застыл у кофемашины. Девушка с ноутбуком печатала слишком медленно. Пожилая пара перестала есть чизкейк. Наш маленький театр собрал зал.

Кирилл сразу изменился. Надел лицо. То самое: спокойный мужчина в сложной ситуации, окружённый эмоциональными женщинами.

— Вера, — сказал он мягко. — Давай закончим этот цирк.

— С удовольствием. Уходи.

— Я пришёл за Полиной.

— А она багаж?

— Не вмешивайся.

Полина встала.

— Я сама решу, куда пойду.

Он смотрел на неё долго. Потом усмехнулся.

— Ну конечно. Теперь ты сильная.

— Нет, — сказала она. — Просто не одна.

Я вздрогнула. Не ожидала. И не была уверена, что мне нравится, что она сказала это рядом со мной. Но фраза уже прозвучала.

Кирилл услышал тоже.

— Вера, не обольщайся, — сказал он. — Она сейчас к тебе липнет, потому что ей удобно. Завтра прибежит ко мне.

— Возможно, — ответила я. — Но сегодня ты уйдёшь один.

Он посмотрел на меня так, будто только сейчас понял: я правда не собираюсь возвращаться в старую роль. Не сейчас. Не через час. Не после его мягкости, угроз, жалости, беременности, ребёнка, квартиры или денег.

— Ты ещё попросишь меня поговорить, — сказал он.

— Через адвоката.

— Надоела твоя адвокатша.

— Мне тоже надоел твой гарем, но мы же держимся.

Полина выдохнула что-то похожее на нервный смешок.

Кирилл шагнул ближе ко мне.

— Ты думаешь, Маша будет на твоей стороне?

Я встала. Вот теперь всё.

— Не произноси её имя в этом тоне.

— Она моя дочь.

— Она ребёнок. Не оружие.

— Ты сама делаешь из неё оружие.

— Я увезла её от скандала.

— Ты увезла её от отца.

— От отца, который вчера подарил кольцо другой женщине, а сегодня угрожает мне судом? Да. Пока так.

Он молчал. Я взяла телефон со стола.

— Уходи, Кирилл.

— Иначе?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Иначе я сейчас подойду к бариста, попрошу вызвать полицию и скажу, что мужчина угрожает мне и девушке за моим столом. А потом мы втроём будем ждать наряд. Ты, я, Полина и.. твоя репутация. Вчевером, получается.

Он резко усмехнулся.

— Ты блефуешь.

— Проверь.

Секунда. Две. Кирилл отступил. Посмотрел на Полину.

— Мы поговорим позже.

— Нет, — сказала она тихо. — Мы тоже через сообщения. Я хочу, чтобы всё оставалось письменно.

Ого. Даже я посмотрела на неё с уважением. Кирилл заметил и зло улыбнулся.

— Отлично. Ученица нашлась.

— Учитель хороший, — ответила я. — Практика богатая.

Он ушёл. Не хлопнул дверью. Кирилл никогда не хлопал, если на него смотрели. Просто вышел в холодный день, красивый, злой и впервые за всё время — не главный в комнате.

Полина села обратно так резко, будто ноги перестали держать. Я тоже села. Руки тряслись. Вся моя смелость, как выяснилось, держалась на записи, кофе и чистой злости.

Бариста осторожно подошёл.

— Вам… воды?

Я кивнула.

— Два стакана. И, может, десерт?

Полина вдруг сказала:

— Да.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Я не завтракала.

Бариста оживился:

— У нас хороший медовик.

— Два, — сказала я.

Полина подняла на меня глаза.

— Я заплачу.

— Перестаньте. Это не свидание. Это допрос с углеводами.

Она вдруг рассмеялась. По-настоящему. И сразу заплакала.

— Я дура, да?

— Да, — сказала я честно. — Но сегодня у нас конкурс на дур, и Кирилл всё равно впереди.

Она вытерла глаза.

— Я правда думала, что у вас всё закончено.

— А то, что он живёт с женой, вас не смутило?

— Смутило. Но он говорил… — она замолчала.

— Что говорил?

— Что вы не отпускаете. Что у вас мама властная. Что вы используете Машу. Что вы не работаете нормально и боитесь остаться без денег. Что он не может просто уйти, потому что вы сломаетесь.

Я медленно вдохнула.

Каждая фраза была как плевок. Не в лицо даже — в ту женщину, которой я была рядом с ним. Да, я боялась денег. Да, работа у меня была рваная. Да, мама у меня с характером. Да, я могла сломаться. Но когда любимый мужчина превращает твои слабости в презентацию для другой женщины, это уже не измена. Это инвентаризация твоей уязвимости с целью продажи.

— И вы решили, что он благородный?

Полина закрыла лицо ладонями.

— Я решила, что он несчастный.

— Классика.

— А потом я забеременела. Или подумала, что забеременела. Он сначала испугался. Потом через день приехал с кольцом. Сказал: «Значит, всё решим быстрее». Я… я хотела верить, что он выбирает меня.

— Он выбирал не вас.

— Да.

— Он выбирал способ не выглядеть подлецом.

Она кивнула.

Медовик принесли на маленьких белых тарелках. В другой ситуации я бы оценила, что десерт действительно хороший. Сейчас он просто был лекарством: необходимым и, пожалуй, обязательным.

Полина отломила кусок вилкой.

— Я пришлю вам всё.

— Переписки, сторис, голосовые, если есть.

— Есть несколько.

— Сохраните оригиналы.

— Хорошо.

— И к врачу сходите. Нормально. Не потому, что Кирилл сказал.

Она посмотрела на меня.

— Почему вы…

— Потому что если там беременность, это важно. Если нет — тоже. В любом случае ваше тело — не инструмент в его разводе.

Она заплакала снова. Тише.

Я смотрела на неё и понимала: мне не хочется её обнимать. Не хочется прощать. Не хочется становиться великодушной женщиной с нимбом, которая скажет: «Мы обе жертвы». Нет. Она не была невиновной. Она видела женатого мужчину, слышала удобные объяснения и выбирала верить, потому что ей так хотелось.

Но сейчас она сидела напротив меня, молодая, испуганная, с кольцом на салфетке и медовиком, который не могла нормально проглотить. И я не могла сделать вид, что она просто враг.

Враг уже ушёл из кафе.

И, скорее всего, готовил новый ход.

Телефон завибрировал.

Алла Борисовна.

Я ответила сразу.

— Вера? Вы где?

— В кафе. С Полиной.

— С кем?

— С той, с кольцом.

Пауза.

— Надеюсь, вы не дерётесь.

— Нет. Едим медовик.

— Я даже не знаю, что хуже. Запись есть?

— Да.

— Хорошо. Переписки?

— Сейчас пришлёт.

— Езжайте ко мне. Обе.

Полина подняла глаза.

— Обе? — переспросила я.

— Если эта девушка готова дать письменные пояснения, нам надо оформить всё сразу. Пока она не передумала, пока ваш муж не перекупил её обратно обаянием и страхом.

— Я не передумаю, — тихо сказала Полина.

— Она слышит?

— Да.

— Передайте ей: если беременна, пусть тем более едет. Её тоже будут ломать.

Я повторила.

Полина побледнела, но кивнула.

— Поеду.

Мы вышли из кафе через пятнадцать минут. Кольцо осталось лежать на салфетке.

— Вы забыли, — сказала я.

Полина обернулась.

— Нет.

— Оставите в кафе?

— Пусть заберёт сам, если ему так дорого.

Я посмотрела на кольцо. То самое. Которое должно было быть моим. Которое стало её. Которое теперь лежало между недопитым кофе и крошками медовика, выглядя уже не символом любви, а дорогим, очень глупым предметом.

— Заберите, — сказала я.

— Зачем?

— Чтобы вернуть через юриста. Красиво. С описью.

Полина моргнула. Потом вдруг кивнула, вернулась, взяла кольцо салфеткой, будто оно было грязным, и положила в карман.

— С описью, — повторила она.

— Да.

На улице нас встретил холодный ветер. Через дорогу стояла мамина машина. Мама увидела, что я выхожу не одна, и её лицо изменилось так, что Полина инстинктивно остановилась.

— Она меня убьёт? — спросила она.

— Нет. Мама сначала выясняет, полезен ли человек в суде.

— А потом?

— По ситуации.

Мама подошла к нам.

— Это она?

— Мам.

— Я просто уточнила.

Полина тихо сказала:

— Ирина Павловна, мне очень стыдно.

Мама посмотрела на неё сверху вниз. Хотя была ниже ростом, но некоторые женщины умеют смотреть сверху даже с табуретки.

— Стыд — это хорошо. Если не заканчивается на словах.

— Я готова помочь.

— Тогда садитесь. Но если вы соврёте моей дочери ещё раз, я забуду, что вы, возможно, беременны.

— Мам!

— Что? Я сказала «возможно». Я корректна.

В машине Маша не было — мама успела отвезти её домой к соседке? Нет, я вспомнила: она оставила Машу у своей подруги на первом этаже, «на полчаса с мультиками и хомяком». Конечно, мама всё предусмотрела. Она вообще в кризис становилась министерством чрезвычайных ситуаций в одном халате.

Мы ехали к Алле Борисовне втроём. Мама за рулём, я рядом, Полина сзади. В машине пахло мамиными духами, кофе и чужими разрушенными иллюзиями.

Телефон разрывался.

Кирилл.

Потом сообщение.

«Не смей втягивать Полину».

Я показала экран Полине.

Она достала свой телефон. У неё тоже сообщение.

«Если ты сейчас поедешь к Вере, я за себя не отвечаю».

Полина тихо сказала:

— Сделать скриншот?

Мама усмехнулась.

— Девочка обучается.

Алла Борисовна оказалась такой, как мы и ожидали: сухая, собранная, с короткой стрижкой, в тёмном костюме и с глазами, которые, кажется, могли разделить совместно нажитое имущество одним взглядом. Она выслушала Полину, посмотрела переписки, сохранила файлы, дала нам обеим подписать какие-то бумаги, объяснила, что делать дальше. Быстро. Чётко. Без сантиментов.

— Вера, сегодня подаём заявление на развод, — сказала она. — Параллельно готовим позицию по ребёнку. Вы временно проживаете у матери, это нормально. Ребёнка не скрываете, общению не препятствуете, но встречи — по договорённости и желательно письменно.

— Он будет давить.

— Конечно будет. Для этого у нас есть скриншоты, записи и его талант говорить лишнее.

Полина сидела рядом, бледная, но уже не такая рассыпавшаяся.

— А мне? — спросила она.

Алла Борисовна посмотрела на неё.

— Вам — к врачу. Потом решать, что делать с беременностью или её отсутствием. С Кириллом общаться письменно. На встречи одной не ходить. Кольцо вернуть через курьера или нотариальное уведомление, если хотите красиво и долго.

— Через курьера, — сказала Полина.

— Разумно. Красота в семейных войнах редко окупается.

Я подписала доверенность, согласие на обработку, ещё какие-то бумаги. Рука почти не дрожала. Наверное, потому что в ней наконец был не бокал с вином, не телефон с его сообщениями, не чужое кольцо, а ручка.

Обычная синяя ручка.

Очень сильное оружие иногда.

Когда мы вышли от адвоката, уже темнело. Полина вызвала такси. Мы стояли у подъезда втроём: я, мама и женщина, которой вчера мой муж подарил кольцо.

— Вера, — сказала Полина. — Я не прошу прощения. То есть прошу, но понимаю, что это… ничего не меняет.

— Не меняет.

— Я пришлю всё, что найду.

— Хорошо.

— И если нужно будет подтвердить…

— Будет нужно.

Она кивнула.

— Я подтвержу.

Мама скрестила руки.

— Посмотрим.

Полина вдруг сказала:

— Я правда думала, что он меня любит.

Мама открыла рот, явно собираясь выдать что-то жёсткое, но я остановила её взглядом.

— Я тоже, — сказала я.

Полина посмотрела на меня. В этом взгляде было столько стыда и боли, что на секунду мы перестали быть женой и любовницей. Стали двумя женщинами, которым один и тот же мужчина продал разные версии себя.

Такси подъехало. Полина села. Уехала.

Мама выдохнула.

— Ну что. День продуктивный. Поругались, поели медовик, собрали доказательства.

— Ты это сейчас как отчёт пишешь?

— А что? Надо же искать плюсы.

Мы приехали домой к маме почти в семь.

В подъезде пахло пылью, чьим-то ужином и старой краской. Я устала так, будто меня не день таскали по адвокатам, а неделю били мешком с документами. Хотелось душ, тишины и чтобы Маша улыбнулась.

Но у маминой двери стоял Кирилл.

С букетом роз.

Красных.

Громадных, дорогих, совершенно неуместных.

Он поднял глаза, когда мы вышли из лифта.

— Вера, — сказал он спокойно. — Нам нужно поговорить.

Мама тихо произнесла:

— Вот же ж настойчивый источник повышенной вредности.

Я посмотрела на букет. Потом на Кирилла.

— Я сказала: через адвоката.

— А я сказал: нам нужно поговорить о дочери.

Из-за двери квартиры послышались шаги.

Маша открыла.

— Папа?

Кирилл сразу улыбнулся. Той самой улыбкой, которую Маша любила.

— Привет, мышка. Я за тобой.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Маша посмотрела на меня.

Потом на розы. Потом снова на Кирилла. А он сделал шаг к двери и протянул ей руку.

— Собирайся. Сегодня ты поедешь домой со мной.