Глава 2. Демарш в спальне

Прошло, наверное, всего десять минут с тех пор, как я захлопнула за собой тяжелую дверь спальни. Эти минуты ощущались как часы, растянутые болью и унижением, которое, казалось, въелось в стены нашей, как я всегда думала, крепости. Я стояла, прислонившись лбом к холодному, отполированному дереву, пытаясь физически собрать разлетевшиеся вдребезги части своего достоинства. Я представляла, что они будут сидеть там, внизу, до самой ночи, с головой погруженные в сладостную, предательскую ностальгию, и что Максим либо вообще не заметит моего отсутствия, либо, что более вероятно, с облегчением проигнорирует его. Я даже, в какой-то извращенной форме, надеялась на это, готовя себя к ночи тихого, болезненного одиночества.

Но внезапно, словно гром среди ясного неба, я услышала осторожный, тихий стук в дверь. Он был настолько деликатным, что больше походил на царапанье.

«Наверное, это свекровь, вооруженная графином и запасом язвительных фраз, пришла добить меня финальным, сокрушительным ударом», — пронеслась в голове ядовитая, защитная мысль.

— Ева? Ты здесь? — Это был Максим. Его голос был приглушенным, тихим, и в нём ясно звучала нотка глубокой, хоть и неловкой, вины. Он не мог скрыть, что его поступок ранил меня, и это заставляло его чувствовать себя некомфортно. Он хотел подойти, объясниться и смягчить ситуацию, но не потому, что это была "проблема", которую нужно решить, а потому, что он чувствовал ответственность за моё состояние.

Я замерла. Я не издала ни звука, отказываясь давать ему повод для дальнейшей менторской беседы. Сейчас я не хотела говорить, не хотела видеть, не хотела быть удобной.

Дверь медленно, будто с опаской, приоткрылась, и он вошёл. Он был всё ещё в том же безупречно сшитом темно-синем пиджаке, с отпечатком мальчишеского, искреннего счастья на лице, которое я видела десять минут назад, когда он, как в старой голливудской комедии, кружил Кристину, и это воспоминание обожгло меня заживо, как капля кипятка.

— Ева, что случилось? — Он подошёл к центру комнаты, делая вид, что обеспокоен, но остановившись на четко отмеренном, безопасном расстоянии, словно я была заразной или нестабильной.

— Ничего, — ответила я, резко отстраняясь от двери и переводя на него ледяной, пристальный взгляд. Мой голос был ровным, без единой трещины истерики, и это, кажется, удивило его больше, чем любая гневная вспышка. — Просто устала. Или мне теперь нужно спрашивать специального разрешения, чтобы уйти в свою спальню?

Максим тяжело, театрально вздохнул, его тон тут же стал менторским, поучающим, словно я была не женой, а непонятливым, капризным ребёнком, нарушившим правила хорошего тона.

— Не нужно драматизировать, Ева. Ты же видишь, у нас гости. Зачем ты устроила этот демарш? Это было неуважительно. Неуважительно по отношению к моей матери и, что самое главное, к Кристине.

— А по отношению ко мне уважительно было? — я сделала решительный шаг вперед, с трудом удерживая в груди желание кричать, чтобы разбить эту фальшивую тишину. — Вы сидели там, как трое заговорщиков, которые обсуждают мою некомпетентность в моей же кухне, а ты... ты обнимал её так, словно меня здесь нет, словно я — прозрачный воздух!

Он попытался смягчить ситуацию тем самым небрежным, снисходительным жестом, которым всегда сбрасывал со счетов мои чувства. Небрежно пожал плечами, подошёл ко мне и попытался обнять.

— Ева, перестань. Это Кристина. Моя подруга детства. Столько лет прошло, мы просто вспоминали юность. Дай мне обнять тебя... Ты преувеличиваешь, дорогая.

Я выскользнула из его объятий.

— Подруга, которая позволяет себе комментировать мой внешний вид, , а ты позволяешь своей матери называть меня "приложением к квартире"? Ты слышал, что ты сам о нашем браке сказал? "Надежная", "организатор быта". Ты описал домработницу, Максим. Не жену, которую любишь и ценишь.

На лице Максима появилась не тень, а отчетливая маска искреннего раздражения. Мои слова, кажется, пробили его уютный, счастливый пузырь ностальгии.

— Ева, я не хотел тебя обидеть, — он взял мою руку, целуя каждый мой палец. Это был его старый, безотказный прием, который всегда успокаивал меня, но не сегодня. — Я просто объяснял, почему у нас такой брак. Он спокойный, комфортный. Это же хорошо! Кристина просто не понимает.

— А я, по-твоему, понимаю, когда твоя мать говорит мне, что я "совсем домашняя стала", и ты даже слова ей не сказал? Ты только что при всех дал им понять, что я — мебель, которая должна "накрыть на стол" и не мешать вашей идиллии. Ты отказался меня защитить!

Он потер переносицу — жест, который я знала слишком хорошо: он означал, что разговор ему надоел, он считает себя правым, а мои претензии — нелепыми.

— Хорошо, я понял, что тебя задело, — сказал он, с явным усилием проталкивая слова, как камень. — Я поговорил с мамой. — Он вздохнул. — Я сказал ей, что она была неправа, и она так больше не будет. Она просто стареет, Ева, она всегда была эмоциональной. И не принимай слова Кристины близко к сердцу. Всё в порядке. Она просто подруга. Давай, спустись, она же ненадолго, просто чай попьём.

Его уверения, что "всё в порядке", прозвучали как гвозди, забиваемые в крышку гроба моего терпения. Я поняла главное: для него действительно всё в порядке. Он не увидел проблемы в словах, не заметил унижения, он даже не почувствовал, как напряглись мои пальцы, когда она назвала меня "бухгалтером". Его комфорт был важнее моей боли.

— Не в порядке, Максим, — прошептала я, чувствуя, как в глазах скапливается жгучая, едкая влага. — Ничего не в порядке.

Я резко отвернулась от него и подошла к окну, давая понять, что разговор окончен. Я не буду устраивать скандал перед Кристиной и свекровью. Я сохраню внешнее достоинство.

Максим постоял еще несколько секунд, словно ожидая, что я одумаюсь, рухну в слезах и побегу обратно на кухню, чтобы угощать его "подругу" самым лучшим домашним вареньем. Но когда я не двинулась с места, он снова тяжело, показательно вздохнул.

— Как хочешь, Ева, — безразлично сказал он, его тон стал отчужденным и холодным. Он повернулся к двери. — Я вернусь к гостям.

Я почувствовала, как последняя капля моего терпения, которая должна была бы вот-вот испариться, напротив, переполнила чашу.

— Нет! — Мой голос прозвучал громче и резче, чем я ожидала, с сильным, нервным надрывом. Я быстро сделала шаг от окна, преграждая ему путь к выходу. — Ты никуда не пойдешь, пусть они уйдут.

Максим замер, глядя на меня с неприкрытым, отвратительным раздражением.

— Что значит «не пойду»? Ты в своем уме? Ты хочешь, чтобы я их выгнал?

— Именно! — Я кивнула, с трудом удерживая дрожь не только в голосе, но и во всем теле. — Я хочу, чтобы ты взял свою мать и свою... свою «подругу» и отправил их домой. Сейчас.

Лицо Максима потемнело. Он скрестил руки на груди, принимая свою самую авторитарную, отцовскую позу, которую использовал в моменты, когда ему требовалось подавить мое мнение.

— Вот теперь начинается истерика, которую ты так тщательно сдерживала. Я тебе ещё раз повторяю: Кристина — моя подруга детства. Она моя гостья. И гостья моей матери. Я не буду ее выставлять.

— А я, Максим, твоя жена! — Мои слова вырвались почти криком. — Или ты забыл? Ты защищаешь постороннюю женщину, которая пришла в наш дом и публично оскорбила меня. Ты защищаешь свою мать, которая назвала меня приложением к квартире. И ты не сделал ничего, чтобы защитить меня! Ни слова! Вместо этого ты подтвердил: да, Ева, ты просто удобный бытовой прибор!

Он сделал шаг ко мне, но в его глазах не было ни сочувствия, ни проблеска понимания — только праведный гнев и уязвленная гордость.

— Никто тебя не оскорблял! Ты сама всё это выдумала! Ты всегда была слишком чувствительной! Мама просто высказала своё мнение, это её право. А Кристина пошутила. Ты ведешь себя как безумная ревнивица, хотя тебе не о чем беспокоиться. Мы просто друзья!

— Ты взял её за руку! — выдавила я, указывая пальцем в сторону гостиной. — Ты кружил её, как школьник! Я не видела столько радости на твоем лице с нашей свадьбы, и то не факт! Если это просто друзья, почему ты не сказал им, что их шутки неуместны? Потому что тебе это, чёрт возьми, приятно! Приятно, что тебя кто-то считает "горящим", а не связанным "надёжной" женой, которая должна поддерживать твой фасад!

Максим отступил, его терпение окончательно лопнуло. Его гнев превзошел попытки выглядеть благородным.

— Всё. Я устал от этого цирка. Я не собираюсь продолжать этот бессмысленный скандал. Ты ведешь себя совершенно неадекватно. И знаешь, что? Я даже рад, что Кристина приехала. По крайней мере, я почувствовал себя человеком, а не рабом твоего идеального распорядка!

Он, с грохотом вытащил из пиджака ключи от автомобиля и решительно направился к двери из нашей спальни.

— Ты куда? — Я не узнала свой голос. Он звучал тонко, пронзительно и беспомощно.

— Я ухожу. Мне нужно немного отдохнуть от твоей истерики. И я беру Крис и маму с собой, чтобы им не пришлось сидеть в этой атмосфере. А ты посиди здесь и хорошенько подумай над своим поведением! Когда научишься уважать моих гостей, тогда и поговорим.

Не сказав больше ни слова, он резко вышел из спальни, и громко хлопнул дверью. Спустя мгновение я услышала его громкие, нарочито бодрые слова из гостиной, произнесенные с такой энергией, чтобы их услышали и в нашей спальне:

— Мам, Крис! Мы едем. Ева, кажется, не в настроении.

Я услышала, как свекровь радостно, с торжеством, воскликнула: "Правильно, сынок! Нечего тут терпеть её капризы!", а Кристина ответила своим звонким, беззаботным, победоносным смехом. Громкий, сотрясающий дом стук входной двери разрезал тишину, словно выстрел, который ознаменовал конец.

Они ушли. Все трое.

Я осталась одна, стоя посреди спальни, в пустом, внезапно ставшем чужим доме. Меня только что, законную жену, выставили из собственного брака и дома, чтобы не мешать "дружеской" встрече.

Слова Максима — «посиди здесь и хорошенько подумай над своим поведением» — эхом, словно ледяные осколки, отдавались в голове. Он обращался со мной, как с непослушной, плохо дрессированной собакой, которую нужно наказать, чтобы она усвоила урок.

Но я не стала думать о своем поведении. Я думала о его. И о том, что эта дверь, которую он захлопнул, больше не откроется для прежней Евы. Солёные слёзы, обжигая кожу, потекли по щекам, я подошла к окну, через которое наблюдала за тем, как все садятся в машину. Я увидела, как Кристина, с едва заметной ухмылкой, садится на мое место — место, на которое Максим не разрешал садиться даже своим друзьям, не важно, с ним я в этот момент или нет. Но этой женщине он разрешил занять мое место. Под мой сдавленный, болезненный всхлип он завёл двигатель и, резко развернувшись, выехал со стоянки, оставляя меня в одиночестве и в руинах.