Глава 13. Печать на лжи

Максим

Тишина в квартире была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Воздух застыл, пропитанный запахом грозы, которая только что миновала, оставив после себя лишь руины и горький привкус озона. Я стоял в прихожей, прислонившись лбом к холодному косяку. Металл холодил кожу, но не мог унять тот пожар, что бушевал внутри. Я чувствовал себя так, будто только что вышел из затяжного боя, в котором проиграли оба, и на поле битвы не осталось ничего, кроме пепла.

Но Ева была здесь.

Эта мысль пульсировала в висках. Она не уехала с тем щенком, не исчезла в тумане его горного приюта. Она стояла передо мной — бледная, надломленная, с тенями под глазами, которые делали её лицо почти прозрачным. Она была похожа на фарфоровую статуэтку, которую сначала долго били, а потом пытались склеить в темноте.

— Ева... — я наконец оторвал голову от косяка. Голос прозвучал чужой, надтреснутый. — Нам нужно поговорить. Нам просто необходимо поговорить, иначе я сойду с ума. Прямо здесь, на этом коврике у двери.

Она ничего не ответила. Лишь молча прошла в гостиную, её шаги были едва слышны, словно она боялась потревожить призраков нашего общего прошлого, затаившихся по углам. Она села на самый край дивана, выпрямив спину и сложив руки на коленях. В этой позе было столько защиты, столько нежелания впускать меня обратно, что у меня перехватило горло.

Я сел напротив — на кофейный столик. Слишком близко по меркам приличия, но недостаточно близко для человека, который умирает от жажды. Я хотел коснуться её, согреть её ледяные пальцы, но синяки на её шее... Они горели в полумраке гостиной немым упреком. Пять отчетливых пятен — печать моей дикости, моей неконтролируемой ярости.

— Говори, Макс, — тихо произнесла она, глядя куда-то сквозь меня. — Я слушаю. Только умоляю: без криков. И без вранья. Я больше не вынесу ни того, ни другого.

Я глубоко вздохнул, пытаясь собрать в кулак разлетающиеся мысли.

— Между мной и Кристиной ничего не было, Ева. Клянусь тебе всем, что у меня осталось — нашей историей, моим именем. Ни-че-го. В тот день, когда мы должны были уехать в отпуск... всё пошло к чертям. На объекте рухнула несущая стена. Это катастрофа, Ева. Миллионные убытки, суды, проверки... И в этот же момент позвонила мама. У Кристины действительно был приступ, она была в ужасном состоянии, врачи не могли её стабилизировать. Я метался между стройкой, где всё рушилось, и больницей, где мать билась в истерике. Я был на взводе, на грани срыва. И когда ты позвонила с расспросами... я сорвался. Но я не изменял тебе. Она для меня — просто подруга, Ева. Тяжелое, пыльное прошлое. Подруга детства, которой я был обязан помочь только из-за матери.

Ева долго смотрела мне в глаза. Её взгляд был тяжелым, пронизывающим. Она словно пыталась нащупать там дно или увидеть ту самую ложь, о которой просила не говорить.

— А Айдар? — мой голос сорвался на хрип. Имя соперника обожгло язык. — Что было в этих горах, Ева? Я чуть не убил его сегодня. Три дня... три чертовых дня я представлял, как он касается тебя, как ты смотришь на него так, как должна смотреть только на меня. Я думал, ты выбрала его.

— Ничего не было, Максим, — она ответила ровно, не отведя взгляда. — Он просто увидел, как мне плохо. Он вывез меня туда, где я могла просто дышать, не чувствуя, как стены твоей империи давят мне на грудь. Он ни разу не перешел черту. Он уважал моё пространство и моё горе больше, чем ты в тот вечер, когда ты кружил Кристину на глазах у всех гостей.

Я закрыл лицо руками, чувствуя, как ревность — эта уродливая, черная субстанция — медленно отступает, оставляя после себя только пустоту и разъедающий стыд. Мы оба стали жертвами. Жертвами недопонимания, моей непомерной гордыни и ядовитых интриг моей матери, которая всегда знала, на какие рычаги нажимать.

— Прости меня, — я сполз со столика прямо на пол, на колени перед ней. Я никогда ни перед кем не стоял на коленях, но сейчас это казалось единственно правильным положением. — Прости за то, что поднял руку. Я не узнал сам себя. Я испугался, Ева. Впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно, что ты ушла навсегда. Я люблю тебя. Ты — всё, что у меня есть. Всё это здание, весь этот бизнес — это просто декорации, если тебя нет рядом. Я сделаю всё, чтобы ты забыла этот кошмар.

Я замер, не смея поднять глаз. И вдруг почувствовал, как её ладонь легла на мои волосы. Легкое, почти невесомое движение, от которого по телу прошла судорога.

— Я дам тебе шанс, Макс, — прошептала она. Голос её дрожал. — Один-единственный шанс. Но у меня есть условие. Жесткое и не подлежащее обсуждению. Если ты его нарушишь — мы закончим прямо в ту же секунду.

Я поднял голову, глядя на неё с безумной надеждой.

— Всё, что угодно. Проси чего хочешь.

— Ты прекратишь любое общение с Кристиной Полонской. Навсегда. Никаких «помочь по-соседски», никаких звонков от твоей матери по её поводу, никаких встреч «по делу». Она исчезает из нашей реальности. Если я хотя бы один раз увижу её рядом с тобой или узнаю, что ты ей звонил — я уйду. И на этот раз меня не остановит ни полиция, ни твои угрозы, ни твоя любовь.

Внутри меня всё похолодело. В ушах, словно издевательское эхо, зазвенел мой собственный голос, сказанный всего несколько часов назад в рабочем кабинете: «Завтра оформляйся официально. Должность — главный юридический консультант».

Я видел решимость в её глазах. Она не блефовала. Но если я сейчас скажу ей правду... Если признаюсь, что Кристина уже в штате, что без её связей и специфических знаний о юридических дырах мой холдинг может пойти ко дну после того обрушения... Она не поймет. Для неё это будет выглядеть не как бизнес-решение, а как очередная измена.

Я снова посмотрел на её шею. На багровые следы моих пальцев. Я не мог потерять её снова. Моя империя могла сгореть дотла, но я не мог позволить Еве выйти за эту дверь.

— Хорошо, Ева, — произнес я, и мой голос был тверд, как гранит, хотя внутри всё дрожало от липкой, подлой лжи. — Я обещаю. Кристина Полонская больше не существует для меня. Никакого общения. Никаких связей. Я поговорю с мамой и поставлю жирную точку. Ты — единственная женщина в моей жизни.

Она кивнула, и на её лице впервые за эти дни появилось подобие покоя. Она поверила. Она открыла мне дверь, в которую я тут же пронес за пазухой нож.

— Спасибо, Макс. Я очень устала. Я хочу спать.

Я бережно обнял её, помогая встать. Она прижалась ко мне, и я почувствовал, какая она хрупкая. В этот момент я ненавидел себя так сильно, как никогда прежде. Я спасал наш брак через обман, который был подобен мине замедленного действия. Но Кристина была нужна мне в офисе, чтобы спасти холдинг, а Ева была нужна мне здесь, чтобы я окончательно не превратился в зверя.

Я проснулся раньше неё. Первый луч солнца пробивался сквозь плотные шторы, освещая лицо Евы. Она спала спокойно, и я долго просто смотрел на неё, боясь пошевелиться.

Я начал будить её медленно. Осыпал поцелуями плечи, ключицы, каждый раз замирая и сглатывая ком в горле, когда мои губы оказывались рядом с отметинами на её коже. Ева сонно улыбнулась, не открывая глаз, и потянулась ко мне. Я подхватил её на руки, как драгоценную ношу, и унес в ванную.

Шум воды в душевой кабине отсек нас от всего мира. Горячие струи, пар, запах её любимого геля с ароматом вербены — всё это казалось очищением. Мы стояли под водой, и это было не то лихорадочное примирение, полное отчаяния, а что-то глубокое, тихое и жадное. Я прижимал её к прохладному кафелю, чувствуя её податливость. В этот момент я действительно верил, что ложь во благо — это не грех, а необходимость. Что я смогу удержать оба своих мира, не дав им столкнуться.

— Ты сегодня никуда не пойдешь? — спросила она, когда мы, расслабленные и мокрые, вышли из ванной, завернутые в огромные полотенца.

— Сегодня — только ты и я, — я чмокнул её в кончик носа. — Я взял выходной. Пусть мир подождет, пока его хозяин завтракает со своей женой.

На кухне я затеял целое представление. Обычно я не подхожу к плите, но сегодня мне хотелось делать для неё всё. Ева сидела за столом в шелковом халате, поджав ноги, и искренне хохотала, глядя, как я с серьезным видом пытаюсь эффектно перевернуть оладушек на сковороде.

— Макс, осторожно! Ты сейчас приклеишь наш завтрак к вытяжке! — смеялась она.

— Это авторская подача, Ева Игоревна! Ты просто не понимаешь современных трендов высокой кухни! — я картинно надулся, но тут же подцепил золотистый оладушек вилкой и, обмакнув в мед, поднес к её губам. — Пробуй. Если не вкусно — увольняй повара без выходного пособия.

День пролетел как в забытьи. Мы пошли в кино на какую-то проходную комедию. В зале было почти пусто, и мы сидели на заднем ряду, целуясь, как подростки, и рассыпая попкорн. Потом была долгая прогулка в парке. Воздух был морозным, кусачим, и Ева постоянно пыталась спрятать нос в воротник моего кашемирового пальто.

— Посмотри, — она указала на замерзший пруд. — Помнишь, как в первый год нашего знакомства ты решил поразить меня своим мастерством на коньках? Ты тогда так эффектно грохнулся на глазах у всей толпы, но замер в позе «умирающего лебедя», будто так и задумывалось.

— Я до сих пор настаиваю, что это был сложнейший элемент фигурного катания! — я притянул её к себе, вдыхая запах её волос. — Просто лед оказался недостаточно профессиональным для моего гения.

Мы обедали в маленьком кафе на набережной. Ева рассказывала о своих проектах в студии, о новых эскизах, а я смотрел на неё и не мог надышаться. Она снова была моей. Той самой Евой, которую я полюбил.

Домой мы возвращались уже в сумерках. Когда мы вошли в холл «Олимпа», мой взгляд невольно метнулся к табло лифта. 12-й этаж. Там жил Айдар.

— О чем задумался? — Ева легонько толкнула меня локтем, когда двери лифта закрылись.

— О том, что я самый большой везунчик в этом здании, — я обнял её за талию. — И о том, что я хочу, чтобы завтрашний день был таким же. И послезавтрашний.

Лифт звякнул, открываясь на десятом этаже. Мы зашли в квартиру, и я почувствовал триумф. Пусть на работе пожар, пусть Кристина ждет моих звонков в офисе, пусть Айдар живет над нами как немое напоминание о моем позоре. Сегодня я победил.

Я помог Еве снять пальто, и она, развернувшись в моих руках, прошептала:

— Спасибо за этот день, Макс. Мне это было очень нужно. Чтобы снова начать тебе верить.

Я поцеловал её в макушку, чувствуя, как глубоко внутри шевельнулась совесть. Но я быстро подавил её. Ложь — это всего лишь фундамент, на котором я построю наше новое счастье, — убеждал я себя.

Я уложил её спать, дождался, пока её дыхание станет ровным, и тихо вышел на балкон. Ночь была холодной. Я смотрел на огни города и понимал: я только что заложил мину под наш дом. Теперь мне придется вести двойную жизнь. Удалять сообщения, прятать телефон, врать матери и делать вид, что Кристина — призрак.

Я взглянул вверх, на окна двенадцатого этажа. Там было темно.

«Ты проиграл, Айдар», — подумал я, сжимая перила до боли в суставах. — «Она осталась со мной».