Глава 12. Моя война, моя клетка

Свет уличных фонарей ритмично разрезал полумрак салона, ложась на мои колени холодными белыми полосами, похожими на тюремную решетку. Мы ехали в тишине, но эта тишина не имела ничего общего с тем безмолвием, которое окутывало меня в горах. Там оно было исцеляющим, здесь — тяжелым, как гранитная плита. В воздухе застыл запах дорогого парфюма Айдара, смешанный с ароматом новой кожи и горьким, металлическим привкусом крови во рту — физическим напоминанием о том, что произошло час назад.

Я смотрела в окно, провожая взглядом серые, смазанные скоростью улицы ночного города. Мысли путались, сцеплялись друг с другом, как звенья порванной цепи, которую невозможно соединить.

С одной стороны — Макс. Мой Макс, который когда-то, казалось, целую вечность назад, обещал оберегать меня от любой беды. Сегодня он сам стал этой бедой. В ту секунду, когда его пальцы сомкнулись на моем горле, вытесняя из легких воздух, внутри меня что-то окончательно и с хрустом переломилось. Это не был просто испуг; это была смерть той наивной Евы, которая верила в «долго и счастливо». Но… тринадцать лет жизни нельзя просто вычеркнуть, как неудачный дубль на съемочной площадке. Это тысячи общих завтраков, общих тайн, общих планов, которые теперь превратились в радиоактивный пепел. В глубине его безумных глаз я всё еще видела того мужчину, за которого выходила замуж. И я понимала: нам нужен разговор. Последний, безжалостный, без ядовитого присутствия Кристины и без вмешательства полиции. Мы должны были сами поставить либо жирную точку, либо кровавую запятую.

С другой стороны — Айдар. Человек, который ворвался в мой персональный хаос, как стихийное бедствие, и внезапно стал моим единственным щитом. Я чувствовала, как вина тяжелым камнем ложится на сердце. Из-за моей семейной катастрофы он провел часы в камере, получил по лицу, поставил под удар свою безупречную репутацию. Зачем ему это? Что он ищет в женщине, чья жизнь сейчас напоминает зону боевых действий?

Я искоса взглянула на его профиль. Сжатые челюсти, напряженные плечи, костяшки пальцев, побелевшие на руле. Я не была дурой и видела, как он на меня смотрит. В горах, у камина, на том заснеженном склоне… В его взгляде было столько неприкрытого, почти осязаемого интереса, смешанного с яростным желанием защитить, что у меня перехватывало дыхание. Он был мне симпатичен? О, это слово было слишком слабым. Он был как глоток чистого кислорода для того, кто уже смирился с тем, что тонет.

Но слова Антонины Петровны, матери Макса, ядовитыми иглами кололи память. Она была права. Жестоко, цинично, но права. Я — женщина с тринадцатилетним багажом сложного брака, с кучей проблем и рушащейся психикой. А он — молодой, успешный лев, у которого весь мир под ногами. Испортить ему карьеру, втянуть в бесконечные грязные разборки с кланом Державиных — это было бы верхом эгоизма. Я не могла позволить ему стать моим лекарством, если цена этого лекарства — его свобода и покой.

Машина мягко, почти бесшумно затормозила у входа в «Олимп». Знакомый козырек, ослепительно яркий свет холла, который сегодня казался мне враждебным. Финишная прямая.

— Ева, — Айдар заглушил мотор. В салоне стало так тихо, что я слышала собственное прерывистое дыхание. Он повернулся ко мне, и я кожей почувствовала исходящее от него напряжение. — Пошли. Я заберу сумку, провожу тебя до самой двери.

Я глубоко вздохнула, собирая волю в кулак. Пальцы мелко дрожали, и я сцепила их в замок на коленях.

— Нет, Айдар. Не надо. Дальше я сама.

Он замер. Его рука, уже потянувшаяся к дверной ручке, застыла.

— В смысле «не надо»? Ты ведь слышала, что он орал на парковке. Он же не в себе, Ева. Он опасен. Возвращаться туда сейчас, одной… это чистое безумие. Поехали ко мне. У меня есть гостевая комната, тебя никто не тронет. Переночуешь, придешь в себя, а завтра утром мы вызовем лучшего адвоката в городе и закончим этот цирк.

— Я остаюсь здесь, — я перебила его, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё вибрировало от страха. — Это моя квартира. Моя крепость, какой бы разрушенной она ни была. Это моя жизнь, Айдар. И мои демоны.

— Ева, включи логику! — Айдар вспыхнул. В его глазах снова зажегся тот самый опасный, темный огонь. — Он поднял на тебя руку! Ты думаешь, он остынет? Ты думаешь, пара извинений сотрут синяки у тебя на шее? Такие, как Державин, не меняются. Они просто берут паузу, чтобы перегруппироваться и начать врать еще профессиональнее. Ты идешь в ловушку!

— Я всё это знаю. Правда, — я осторожно коснулась его ладони на руле. Его кожа была горячей, пульсирующей жизнью. — И я бесконечно благодарна тебе. За горы, за то, что вытащил меня из того оцепенения… за то, что не побоялся зайти в ту дверь сегодня. Ты сделал для меня больше, чем кто-либо за последние годы. Но… это моя война. Я не могу вечно прятаться за твоей спиной. Я должна встретить это лицом к лицу, иначе я никогда не стану свободной.

— Это не прятки, это выживание! — он почти сорвался на крик, но сдержался, тяжело дыша. — Ты совершаешь ошибку, Ева. Глупую, опасную ошибку.

— Возможно. Но это будет моя ошибка, — я нашла в себе силы улыбнуться — грустно и разбито. — Спасибо тебе за всё. Но сейчас тебе лучше подняться к себе. Пожалуйста. Мне нужно побыть одной.

Айдар долго, не мигая, смотрел на меня. В его взгляде боролись ярость, разочарование и какая-то болезненная, почти невозможная нежность. Наконец он резко выдохнул и откинулся на спинку сиденья.

— Ты чертовски упрямая, Ева Игоревна. Невыносимо.

— Какая есть, — я открыла дверь машины.

Холодный ночной воздух, пропитанный гарью и сыростью, мгновенно заполнил салон. Мы вышли. Он довел меня до лифта в полном, гнетущем молчании. Когда двери открылись, он сам нажал кнопку двенадцатого этажа, но заходить не стал.

— Мое предложение в силе. В любое время дня и ночи, — тихо сказал он, глядя мне прямо в глаза, словно пытался влить в меня каплю своей уверенности. — Только нажми кнопку звонка. Или просто постучи. Я услышу. Обещаю.

— Прощай, Айдар.

Двери закрылись, отсекая его силу от моей слабости. Я видела сквозь щель, как он остался стоять в холле, провожая лифт взглядом. Сердце предательски сжалось. Я чувствовала себя так, будто добровольно шагаю в клетку к раненому, озлобленному зверю, оставив единственное оружие снаружи.

Лифт звякнул. Десятый этаж.

Я вышла в пустой, стерильный коридор. Мои шаги по мрамору звучали слишком гулко, как удары метронома, отсчитывающего последние мгновения моей прошлой жизни. Я остановилась перед своей дверью. Поправила воротник, скрывая багровые следы на шее. Глубокий вдох.

Я вставила ключ в замок. Металлический щелчок прозвучал в тишине как взвод курка. Я открыла дверь и шагнула в полумрак квартиры.

Внутри пахло раздором и застоявшимся виски. Я механически принялась собирать осколки хрусталя в гостиной — остатки нашей последней ссоры. Каждое движение отдавалось тупой болью, но работа руками помогала не сойти с ума. Я вычистила комнату, стерла пятна с паркета и зашла на кухню. Старая, въевшаяся в подкорку привычка — заботиться, создавать уют — сработала даже сейчас, когда мой мир лежал в руинах.

Время тянулось мучительно долго. Часы на стене отсчитывали минуты, которые казались часами. Я сидела на кухне в полной темноте, глядя на огни города, и чувствовала, как на меня накатывает ледяная волна подозрений. Где он? В участке его отпустили раньше. Где он пропадал всё это время? Неужели снова у неё? Мысль о том, что Максим сейчас может искать утешения в объятиях Кристины, пока я здесь задыхаюсь от боли и одиночества, жгла сильнее, чем пальцы на моем горле.

Я уже почти смирилась с тем, что он не придет, когда в прихожей лязгнул замок. Тяжело, со скрежетом.

— Ева? Малыш, ты здесь?

Голос Максима прозвучал неузнаваемо. Хриплый, надтреснутый, в нем не было недавней ярости — только какая-то отчаянная, болезненная надежда. Я медленно встала и вышла в коридор.

Мы замерли друг напротив друга. Три метра между нами казались бездонной пропастью, заполненной битым стеклом и невысказанными обидами. Максим выглядел ужасно: измятая рубашка, расстегнутый ворот, растрепанные волосы. На его скуле наливался синяк — след от удара Айдара. Но страшнее всего был его взгляд. В нем перемешалось всё: дикая тоска, жгучая обида, полное непонимание того, как мы до этого дошли, и… любовь. Та самая, мучительная, деструктивная любовь, которая тринадцать лет была моим небом и моей тюрьмой.

Он медленно, почти боясь, перевел взгляд на мою шею. Я видела, как его зрачки расширились, а по лицу прошла судорога отвращения к самому себе. В его глазах вспыхнула острая, почти физическая боль — осознание того, что эти следы оставил он. Его собственные руки, которые должны были меня ласкать.

Я молчала. Я дала ему возможность заговорить первым. В этой тишине решалось наше будущее: сможем ли мы найти слова среди этих руин или тишина окончательно похоронит нас под собой.

Максим сделал неуверенный шаг вперед. Его рука дернулась, потянувшись ко мне, но он тут же опустил её, словно испугавшись, что я закричу или отпряну.

— Ева… — его губы дрогнули. — Я думал, ты не вернешься. Я стоял там, под участком, и смотрел, как ты уезжаешь с ним. Я думал, что потерял тебя навсегда в ту секунду, когда двери его машины захлопнулись.

Он смотрел на меня так, будто я была хрупким призраком. В коридоре пахло невыносимым напряжением, которое бывает перед катастрофой. Я ждала. Ждала правды о Кристине, ждала извинений, ждала хоть какого-то смысла в этом хаосе.

Но Максим просто закрыл глаза и, теряя силы, прислонился лбом к дверному косяку. Его плечи вздрогнули, и он едва слышно, почти надрывно прошептал:

— Пожалуйста… только не уходи больше. Только не к нему. Я уничтожу всё, я сожгу этот город, если понадобится, но не бросай меня. Только не к нему, Ева… Я всё исправлю. Клянусь, я всё исправлю.