Глава 15. Горький мандарин

Предновогодняя суета всегда казалась мне чем-то волшебным — временем хрустального воздуха и надежд. Но в этом году она напоминала марафон на выживание с препятствиями в виде фамильного серебра, которое нужно было натереть до зеркального блеска, и завышенных ожиданий.

За окном валил густой, тяжелый снег, окончательно пряча огни Москвы в белесой мгле. Снежинки бились о стекло, словно мотыльки, а в нашей кухне было жарче, чем в аду. И дело было не в духовке, где томилась утка в апельсинах, а в ледяном присутствии Антонины Петровны.

— Ева, ну кто так режет овощи для салата? — свекровь стояла над душой, сложив руки на груди. Её идеальная укладка не дрогнула даже от кухонного пара. — Кусочки должны быть одинаковыми, ювелирными! Это же праздничный стол, а не похлебка для строителей в вагончике. В наше время женщина знала, что кухня — это её визитная карточка, её аттестат зрелости.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как нож замирает над разделочной доской. Внутри закипало не привычное раздражение, а какая-то холодная, колючая дерзость. Я медленно повернулась к ней, не выпуская ножа из рук, и слегка улыбнулась — той самой безмятежной улыбкой, от которой у Максима обычно холодело в спине.

— Антонина Петровна, — мой голос прозвучал удивительно ровно. — Если вам так важна геометрия огурцов, я с огромным удовольствием уступлю вам это место. А сама пойду в гостиную, вытяну ноги и выпью бокал холодного шампанского. Но боюсь, тогда утка решит, что ей пора подгореть, потому что следить за таймером будет некому, а авторский соус — расслоиться. Выбирайте: или вы едите то, что приготовлено с любовью, или мы заказываем пиццу. Из картонной коробки. С дешевой колбасой.

Свекровь поджала губы, её ноздри гневно раздулись. В глазах на мгновение вспыхнуло возмущение, но тут же сменилось странным, едва заметным блеском. Она уже полтора месяца натыкалась на мои «зубы», и, как ни странно, это заставляло её держать дистанцию. Она видела: я больше не та удобная невестка, которую можно прогнуть парой едких замечаний. И в этом её взгляде я всё чаще читала неохотное, почти болезненное уважение.

— Какая ты стала… колючая, Ева. Словно дикая кошка, — она вдруг взяла полотенце и аккуратно, почти демонстративно, протерла край стола. — Максим, видимо, совсем тебя разбаловал своим вниманием. Впрочем… утка пахнет сносно. Добавь капельку розмарина, это освежит аромат. По крайней мере, гостям не будет скучно.

«Разбаловал», — эхом отозвалось у меня в голове, и на душе стало на мгновение теплее. Эти полтора месяца действительно были похожи на затянувшееся, невероятно красивое свидание. Максим окружил меня такой заботой, что я почти поверила в возможность «отката» к заводским настройкам нашего счастья. Цветы без повода, завтраки в постель, долгие разговоры ни о чем…

Но сегодня что-то шло не так. Мое тело словно подавало сигналы тревоги, которые я упорно игнорировала. Голова кружилась, а запах запекающегося мяса, который я обычно обожала, вызывал странную, глухую тошноту, подступающую к самому горлу.

— Тебе плохо? — голос свекрови прозвучал непривычно мягко, когда я пошатнулась, убирая доску. Она даже сделала полшага в мою сторону, протягивая руку.

— Просто переутомилась, — отмахнулась я, присаживаясь на край высокого стула. — Весь день на ногах. Знаете, эта подготовка…

В этот момент в кармане фартука задрожал телефон. Максим. Сердце радостно подпрыгнуло. Я схватила трубку, надеясь услышать, что он уже паркуется у подъезда и тащит гору подарков.

— Привет, родная, — голос мужа был приглушенным, на фоне слышался гул тяжелых басов, взрывы смеха и звон хрусталя. — Слушай, тут такое дело… Корпоратив затягивается. Акционеры, партнеры — сам черт ногу сломит. Не могу сорваться прямо сейчас, понимаешь?

— Макс, ты шутишь? — я почувствовала, как пальцы сжали корпус телефона до белизны суставов. — Новогодняя ночь! Дома твоя мать, я… стол накрыт! Какому идиоту пришло в голову заставлять вас торчать в офисе именно сегодня? Ты обещал быть к десяти!

— Ева, не начинай, пожалуйста, — в его голосе проскользнули стальные нотки раздражения. — Ты же знаешь, как важен этот объект «Держава-Сити», мне нужно задобрить нужных людей перед праздниками. Это инвестиции в наше будущее. Я буду к двенадцати, железно. Посидите пока с мамой, проводите старый год. Люблю тебя. Целую.

Он отключился, не дожидаясь моего ответа. Короткие гудки больно ударили по ушам. Я стояла, глядя на погасший экран, и чувствовала, как внутри растет едкая, черная обида. Опять эта его работа. Опять «нужные люди», которые всегда важнее меня.

— Ну что, задерживается наш «кормилец»? — Антонина Петровна уже разлила по бокалам прозрачный яблочный сок, будто предвидя финал разговора. — Не злись на него, Ева. Максим всегда был одержим делом. В его отце была та же порода — сначала империя, потом семья. Садись, не будем же мы встречать праздник с ножами в руках. Это дурная примета.

Мы сели за стол. Две женщины в огромной квартире, залитой золотистым светом гирлянд. Огромная елка мерцала в углу, отражаясь в панорамных окнах. Мы ели утку, обсуждали погоду, новые выставки в Третьяковке. Разговор тек на удивление мирно, без привычных шпилек.

— Знаешь, — Антонина Петровна внимательно посмотрела на меня поверх бокала, её глаза в свете свечей казались темными омутами. — Я ведь сначала думала, что ты сломаешься. После той истории с Кристиной… я ждала истерик, развода, слабости. Но ты выстояла. Не каждая бы смогла так хладнокровно вернуться и занять свое место. У тебя есть порода, Ева. Жаль только, что характер ты показываешь чаще мне, чем моему сыну. С ним ты слишком… податлива. Как воск.

Я горько усмехнулась, чувствуя, как тошнота снова подступает к горлу, мешая дышать.

— Характер — это не то, что нужно выставлять напоказ без повода, Антонина Петровна. Иногда молчание бьет сильнее крика.

В 23:45 в прихожей наконец-то лязгнул замок. Максим вошел шумно, принося с собой запах ледяного ветра, дорогого парфюма и коньяка. Он выглядел уставшим, но торжествующим: галстук был слегка ослаблен, на щеках играл румянец, а в глазах блестел хмельной азарт хищника, поймавшего добычу.

— Простите! Мои прекрасные дамы, простите грешного! — выдохнул он, бросая ключи на столик и тут же подхватывая меня на руки, закружив по прихожей. — Ева, малыш, не сердись! Контракт практически в кармане! Мы начинаем год как короли!

Он поставил меня на пол и, сияя, выставил перед нами пакеты из элитных бутиков. Из одного достал тяжелую бархатную коробочку для матери — я увидела блеск тяжелой броши. А из другого — изящный, тонкий футляр для меня. В нем под светом люстры мерцал браслет с россыпью бриллиантов. Дорого. Ослепительно. Совершенно в его стиле — откупаться за опоздания роскошью.

Атмосфера мгновенно изменилась. Максим умел превращать даже натянутый ужин в шоу.

— Представляете, Сидорчук из отдела логистики решил, что он профессиональный фигурист, и попытался исполнить тройной тулуп прямо на танцполе… в носках! — Максим изобразил нелепое падение, и мы с Антониной Петровной не выдержали, расхохотавшись в голос.

— Боже, Максим, — свекровь вытирала слезы салфеткой, — я надеюсь, ты сохранил достоинство и не последовал его примеру?

— Мам, я был воплощением серьезности. Сидел с акционерами, обсуждал поставки, а сам думал: «Господи, дома Ева в красивом платье, а я слушаю про дебит и кредит».

Он потянулся через стол, накрыл мою ладонь своей и нежно сжал пальцы. В его глазах было столько тепла, что я окончательно оттаяла. Когда музыка сменилась на более ритмичную, Максим вскочил с места.

— Так, довольно официальных речей. Танцуют все!

— Ой, Макс, я уже не в том возрасте для твоих дискотек, — кокетливо отмахнулась Антонина Петровна.

— Глупости! Ты у меня самая красивая женщина в изумрудном бархате. Прошу, мадам.

Он галантно пригласил мать на танец, и я с улыбкой наблюдала, как они кружатся по гостиной. Антонина Петровна расцвела, ее движения стали легкими, а на губах играла та самая мягкая улыбка, которую я видела лишь на старых фотографиях. Потом Максим перехватил меня. Мы танцевали медленно, почти не двигаясь, просто наслаждаясь близостью.

— Ты сегодня ослепительна, — шептал он мне на ухо, пока мы плавно двигались под музыку между столом и елкой. Его дыхание обжигало кожу. — Это красное платье… Оно сводит меня с ума. Ты как запретный плод, Ева.

Я смеялась, против воли забывая об обиде. В его руках всегда было так надежно и тепло. Мы танцевали, Антонина Петровна что-то весело комментировала, подливая шампанское в бокалы. В этот момент, под звон гирлянд, мы действительно казались идеальной, журнальной семьей.

— Так, семейный портрет! — скомандовала я, вырываясь из его объятий и хватая свой тяжелый «Марк». — Замрите! Хочу запечатлеть этот момент.

В объективе выстроилась идеальная картинка: Максим в центре, уверенный победитель, обнимает мать и меня. Антонина Петровна в изумрудном бархате сияет величественной улыбкой, я в темно-красном кружеве прижимаюсь к его плечу, прикрыв глаза. Вспышка! На маленьком экране камеры — концентрированное счастье. Без единой трещинки.

Мы уже собирались выйти на балкон, чтобы запустить салюты, когда телефон Максима, оставленный на комоде, вибрирующе зажужжал. Я заметила, как он на секунду замер, глядя на экран. Его лицо, только что расслабленное, на мгновение стало сосредоточенным и каким-то… застывшим. Он быстро схватил смартфон.

— Опять субподрядчики, — бросил он коротко, избегая моего взгляда. — Даже в праздник не спят, прорвало трубу на объекте. Секунду, отвечу и я весь ваш.

Он вышел в коридор. Его не было всего пару минут. Я слышала только приглушенный, очень короткий ответ, почти шепот, и звук сброшенного вызова. Когда он вернулся, на его лице снова сияла та самая безупречная улыбка, но в движениях появилась какая-то лишняя, суетливая энергия. Он слишком быстро взял меня за руку.

— Всё в порядке, родная. Обычные рабочие моменты, — он обнял меня за плечи, увлекая к огромному окну. — Смотри! Начинается!

Небо над Москвой в ту же секунду взорвалось тысячами огней. Золотые, красные, изумрудные салюты расцветали прямо перед нами, отражаясь в стеклах нашего небоскреба.

— Вот, Ева, съешь витаминку, — Антонина Петровна протянула мне на ладони очищенную, сочную дольку. — А то бледная совсем, смотреть больно. Нужно входить в новый год бодрой.

Я взяла мандарин. Он был крупным, с тонкой, почти прозрачной кожицей, источающим тот самый праздничный аромат, который с детства ассоциировался с чудом. Под первый удар курантов и радостный крик Максима «С Новым годом, любимые!», я отправила дольку в рот.

Сладкий сок брызнул на язык. Но через секунду я почувствовала нечто другое. Странное, чужеродное, ядовитое послевкусие. Мандарин был не просто горьким — он отдавал чем-то химическим, металлическим, разъедающим.

Мир вокруг вдруг начал терять четкость, словно кто-то выкрутил яркость на максимум, а потом резко убрал фокус. Огни салюта за окном расплылись в кровавые, бесформенные пятна. Гул в ушах — тяжелый, нарастающий — заглушил бодрый голос президента из телевизора.

— Ева? Ты чего? Эй! — голос Максима доносился словно из-под толщи воды.

Я попыталась вдохнуть, но легкие будто заполнились свинцом. Желудок сжался в резком, болезненном спазме, от которого искры посыпались из глаз. Горло перехватило судорогой. Я выплюнула недоеденный мандарин прямо на пол, где он расплылся некрасивым, ржаво-оранжевым пятном.

— Мне… мне нехорошо… — прохрипела я, зажимая рот похолодевшей ладонью.

Лица Максима и свекрови вытянулись, искажаясь в какой-то гротескной, ужасающей гримасе. Они смотрели на меня, но я не видела в их глазах страха — только странное, застывшее ожидание. Тошнота, которую я сдерживала весь вечер, хлынула неостановимой, горячей волной.

Я бросилась в сторону ванной, спотыкаясь о подол платья, чувствуя, как этот горький мандарин — буквально разрывает меня изнутри.