Глава 16. Право на счастье

Айдар

Заснеженная Казань встретила меня особенным, густым запахом дома — смесью морозного воздуха, хвойных веток и чего-то неуловимо родного, чего никогда не встретишь в стерильном блеске московских небоскребов. Здесь, в родительском особняке, время словно замедлялось, подчиняясь иному ритму. Аромат свежего кыстыбыя, доносящийся из кухни, и живое тепло натопленного камина постепенно вытравливали из памяти холодный блеск панорамных окон «Олимпа» и ту звенящую, болезненную тишину, что осталась за дверью Евы.

В гостиной царило то самое суматошное ожидание праздника, которое бывает только в больших, крепких семьях. Мой старший брат, тридцатитрехлетний Марат, олицетворение спокойствия и надежности, уже успел сменить строгий деловой костюм на уютный домашний джемпер. Сейчас он, забыв о многомиллионных контрактах, ползал по ковру вместе с двухлетним сынишкой, увлеченно строя башню из кубиков. Его жена Лейсан, мягкая и улыбчивая, в нарядном платке, повязанном на татарский манер, дирижировала накрытием стола, успевая раздавать указания помощницам и целовать мужа в макушку, пробегая мимо.

Младший, двадцатичетырехлетний Тимур, лихорадочно печатал что-то в телефоне, кусая губы, но стоило мне войти, как он вскочил, и мы обменялись крепким рукопожатием. В его глазах на мгновение промелькнула странная тень, но я списал это на предновогоднюю суету.

— Наконец-то средний брат соизволил почтить нас присутствием! — пробасил Марат, поднимаясь с ковра и потирая затекшую спину. — А мы уже думали, ты там в своей Москве совсем в цифры превратился, в алгоритм зациклился.

— Салам, абый, — я улыбнулся, чувствуя, как внутри наконец расслабляется тугая пружина, сжатая последние месяцы. — Цифры подождут. Сегодня я просто Айдар. Сын, брат, дядя.

За столом собрались все. Глава семьи, Руслан абый, восседал во главе — седой, подтянутый, с проницательным взглядом человека, который видел в этой жизни всё. Мама, Гульнара апа, буквально сияла, видя всех сыновей вместе; для неё этот момент был высшей точкой счастья. Вскоре подошли и давние друзья родителей с дочерью — Дилярой.

Ей было двадцать три, и в нашей общине её по праву считали «алмазом». Образованная, сдержанная, она обладала той редкой красотой, которая не кричит о себе, а раскрывается постепенно. Огромные глаза цвета крепкого чая, длинная коса и тихий, певучий голос.

— Ашларыгыз тэмле булсын! (Приятного аппетита), — торжественно провозгласил отец, и началось долгожданное застолье.

Разговоры текли неспешно, как мед. Мама то и дело подкладывала мне лучшие куски бэлиша, приговаривая, что в Москве я совсем исхудал на своих «бизнес-ланчах».

— Айдар, улым, — она ласково коснулась моей руки. — Расскажи, как твой фонд? Мы читали в «Коммерсанте», что «Нориус Капитал» вошел в пятерку самых перспективных. Гордимся тобой.

— Работаем, мамуля, — я старался уйти от сухих отчетов, здесь они казались кощунством. — Инвестируем в технологии будущего. Но, признаться, в Казани дышится легче, чем в любом самом современном офисе Сити.

— Это потому, что здесь твои корни, — веско вставил отец, откладывая приборы. — Запомни, улым: деньги — это пыль. Сегодня они есть, завтра ветер переменился — и их нет. Настоящий капитал — это не счета в швейцарских банках. Это дети, продолжающие твой род, и жена, которая хранит твой покой и верность, пока ты на войне. Посмотри на Марата. Ему есть ради чего побеждать. А ты всё один. В пустом пентхаусе, среди холодного стекла.

— Ну почему же в пустом? — внезапно вставил Тимур, хитро прищурившись и не глядя на меня. — У брата там такие соседки, папа, что любой инвестиционный фонд померкнет. Настоящие столичные львицы.

Я почувствовал, как челюсти невольно сжались. Одно упоминание о Еве, пусть и завуалированное, отозвалось тупой, пульсирующей болью в груди. Я снова вспомнил её взгляд у подъезда неделю назад. В нём было столько невысказанной нежности и одновременно — такая пропасть отчаяния. Она выбрала Максима. Свою привычную «золотую клетку», где её ломали, но где всё было понятно и предсказуемо.

— Соседи — это просто люди, с которыми делишь лифт, — холодно отрезал я, пресекая дальнейшие расспросы. — Диляра, мама говорила, ты заканчиваешь магистратуру? Кажется, архитектура?

Девушка, до этого скромно молчавшая, подняла на меня ясный взгляд.

— Да, Айдар. Пишу диссертацию по реставрации объектов Старо-Татарской слободы. Мне кажется, в погоне за современностью важно сохранить душу города, его культурный код, а не просто застраивать всё безликими стеклянными коробками.

— Золотые слова, — искренне одобрил я. — В Москве сейчас как раз этого и не хватает — души. Всё слишком… фасадное. Глянцевое снаружи и пустое внутри.

Мы проговорили около часа. Я ловил себя на мысли, что Диляра — идеальный партнер для жизни. Умная, тонкая, уважающая традиции, она не пыталась казаться лучше, чем есть. Родители довольно переглядывались, и я понимал: для них наш союз был бы воплощением вековой мечты о правильной семье.

За пятнадцать минут до полуночи мы с Дилярой вышли во двор. Морозный воздух мгновенно обжег легкие, снег искрился под лучами фонарей, как россыпь бриллиантов. Тимур уже суетился у забора, подготавливая фейерверки.

— Холодно? — спросил я, заметив, как Диляра поежилась в своем приталенном пальто.

— Немного. Но небо сегодня удивительное. В центре Казани редко увидишь столько звезд, — она улыбнулась, и на её щеках проступили очаровательные ямочки.

Я подошел к установке с большой ракетой — «финалом» нашего шоу.

— Поможешь мне запустить главный салют? Это наша семейная традиция: кто поджигает фитиль, тот и задает тон всему будущему году.

Я протянул ей длинную зажигалку. Диляра нерешительно коснулась пластика, и я, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, накрыл её руку своей. Её пальцы были тонкими и ледяными, мои — горячими. Она не отстранилась. Напротив, я почувствовал, как она чуть ближе, почти невесомо, прижалась к моему плечу.

— На счет три? — шепнул я ей на ухо.

— Один… два… три!

Мы вместе нажали на спуск. Со свистом огненный хвост устремился в черную бездну неба, и через мгновение над Казанью расцвели тысячи золотых, изумрудных и рубиновых искр. Грохот перекрыл все звуки, и в этом хаосе света я посмотрел на Диляру. Её лицо, освещенное вспышками, было по-настоящему красивым. Безмятежным.

В эту секунду я принял решение. Хватит. Хватит гнаться за призраками. Хватит изводить себя мыслями о женщине, которая никогда не будет моей, потому что она сама выбрала свой путь — путь жертвы и долга перед человеком, который её не ценит. Ева сопротивляется своим чувствам, она верна мужу — и это её выбор, который я обязан уважать. Мой же путь был здесь. В этом тепле, в этой надежности, среди людей, которые меня любят.

— Знаешь, — сказал я, когда шум затих и наступила звенящая тишина. — Я очень рад, что приехал. И рад, что встретил этот год именно так. С тобой.

— Я тоже, Айдар, — она посмотрела на меня, и в её глазах была такая искренняя, ничем не замутненная надежда, что моё сердце, еще недавно скованное льдом, чуть оттаяло.

Я решил дать нам шанс. Ева осталась в прошлом, на десятом этаже «Олимпа», в другом мире, полном лжи и боли. Пора было отпустить её.

Первое утро нового года было тихим и ленивым. Пока родители отдыхали после долгой ночи, а Лейсан возилась на кухне, мы с братьями устроились на просторной террасе. Крепкий чай в армудах обжигал пальцы, а прохладный воздух помогал окончательно прояснить мысли.

Марат долго молчал, глядя на то, как Тимур нервно крутит в руках зажигалку, не находя себе места. Старший брат всегда обладал интуицией хищника — он чувствовал, когда у меня на душе скребут кошки.

— Знаешь, Айдар, — Марат нарушил тишину, не оборачиваясь к нам. — Когда мы с Тимуром приезжали к тебе в Москву этой осенью... Мы ведь всё видели. Как ты часами стоял у окна, когда на парковку въезжал тот черный внедорожник. Как у тебя менялся взгляд, когда эта женщина выходила из машины. Ты ведь даже дышать переставал.

Я горько усмехнулся и сделал глоток обжигающего чая. Скрывать что-то от братьев в этом доме было бессмысленно.

— Её зовут Ева, — тихо произнес я, и само это имя на языке отозвалось горечью. — И да, абый, ты прав. Я люблю её. Уже шесть лет, как последний дурак. Но она замужем. За человеком, который вытирает об неё ноги.

Я ожидал лекций о чести, о том, что негоже заглядываться на чужих жен. Но Марат лишь понимающе кивнул.

— Мы не судьи тебе. Родители — другое дело, для них Диляра — венец творения. Но мы понимаем: сердцу не прикажешь. В любви нет национальностей и границ, есть только два человека. Плохо только то, что она несвободна. Это путь в никуда, брат.

— Я продал квартиру, — перебил я, глядя на пар, поднимающийся от чая. — Больше не могу жить через два этажа от неё, слышать её шаги и знать, что она плачет за стеной. Купил лофт на Якиманке. Пока я здесь, в Казани, я попробую... попробую построить что-то с Дилярой. Она замечательная. Она заслуживает счастья, и я постараюсь ей его дать.

Тимур, до этого молчавший, внезапно резко дернулся. Его зажигалка со звоном упала на плитку пола.

— С Дилярой? — голос младшего брата прозвучал странно, как-то сдавленно и почти враждебно. — Ты уверен, Айдар? Ты же её не любишь. Ты будешь смотреть на неё, а видеть ту, московскую. Зачем портить жизнь девушке? Зачем этот маскарад?

Я удивленно посмотрел на Тимура. Его лицо было бледным, челюсти плотно сжаты. Но Марат, казалось, не заметил этой вспышки, продолжая свою мысль.

— Дело не только в чувствах, — Марат посмотрел мне прямо в глаза. — Ты говорил, что этот её муж, Державин, поднял на неё руку. Запомни, Айдар: насилие — это вирус. Если он переступил черту однажды, он сделает это снова. Ева в опасности, даже если сейчас они играют в «счастливую семью».

— Почему она не выбрала меня? — я задал вопрос, который выжигал меня изнутри. — После всего, что было между нами в горах... почему она вернулась к нему? Я думал, что у меня есть шанс...

— Общество, брат, — Марат тяжело вздохнул. — Особенно наше, восточное, но и светское не лучше. «Бросила успешного мужа ради соседа-мальчишки» — ты представляешь, какой грязью её обольют? Ева просто испугалась. Испугалась ломать привычный мир, испугалась осуждения. Она выбрала понятную, привычную боль вместо пугающей, неизвестной свободы.

Я пожал плечами, чувствуя, как внутри нарастает глухое бессилие.

— Мои люди продолжают присматривать за домом, — признался я. — Если Макс снова тронет её — я узнаю об этом через минуту. И тогда мне будет плевать на воспитание, на этику и на законы. Я вырву её оттуда. Но лезть к ней сейчас, когда она сама просила меня уйти... я не могу. Это ниже моего достоинства.

Я посмотрел на Тимура, который всё еще сидел отстраненный, словно мы говорили на языке, которого он не понимает.

— Пока что я буду с Дилярой. Постараюсь быть ей достойным спутником. А там... как Бог даст. Мы предполагаем, а Аллах располагает.

— Ну, удачи тебе, — бросил Тимур, резко вставая с кресла. — Я пойду, помогу Лейсан на кухне.

Он ушел почти бегом. Мы с Маратом проводили его взглядом.

— Ревнует, что ли? — усмехнулся старший брат. — Мал еще, не понимает, какую ношу ты на себя берешь, пытаясь заменить любовь долгом.

Я ничего не ответил. Я смотрел на заснеженные верхушки елей в саду и, вопреки всем своим решениям, думал только об одной женщине. О той, что сейчас, возможно, проснулась в чужих, объятиях на десятом этаже моего прошлого.