Глава 24. Вне закона

Максим

Утро началось с обманчивого, почти божественного ощущения всевластия. Глядя в зеркало и затягивая безупречный узел дорогого шелкового галстука, я видел в отражении человека, который приручил саму жизнь. Моя империя «Держава Эстейт» росла, впиваясь бетонными сваями в землю города; дома меня ждала красавица-жена, чей живот уже заметно округлился, скрывая в себе наше будущее — нашу дочь. Я чувствовал себя архитектором, который возвел идеальное здание, где каждый кирпич лежал на своем месте.

Перед уходом я долго целовал Еву в живот. Сквозь тонкую ткань домашнего платья я чувствовал тепло её кожи и едва уловимые толчки — Танечка просыпалась вместе с нами. Я шептал ей нежности, и в ту минуту я не лгал. Я действительно любил этот свой «тыл», этот чистый, пахнущий ванилью и спокойствием мир.

Но мужчина — это не только любовь, это еще и первобытные аппетиты. А мои аппетиты всегда находились далеко за пределами социальных норм. Я привык брать то, что хочу, не спрашивая разрешения у совести.

Совещание в девять утра прошло в режиме «расстрела». В переговорной стоял тяжелый, спертый запах пережженного кофе и мужского пота — мои топы нервничали так, что это можно было почувствовать кожей. Я обвел их тяжелым, немигающим взглядом.

— Мартынов, если я еще раз увижу задержку по поставкам бетона на объект «Запад», ты сменишь этот костюм на оранжевый жилет и пойдешь работать прорабом на котлован. Лично. С лопатой в руках, — я даже не повышал голоса, но Мартынов заметно втянул голову в плечи, словно над ним занесли топор.

— Максим Сергеевич, там логистика легла, субподрядчик кормит завтраками... — пролепетал он, лихорадочно вытирая лоб влажным платком. — Говорят, новые санкции на присадки, таможня держит...

— Меня не интересуют сказки про присадки. Меня интересует результат, который я купил за очень большие деньги. Кристина Вадимовна, напомните нашему коллеге, что бывает с теми, кто не считает нужным вчитываться в пункты о неустойке, — я едва заметно повернул голову вправо.

Кристина сидела рядом, безупречная и холодная, как хирургический инструмент из высокоуглеродистой стали. Серый костюм-тройка идеально облегал её фигуру, волосы были собраны в тугой, волосок к волоску, узел. Она открыла папку, даже не удостоив Мартынова взглядом.

— Пункт 8.4 договора предусматривает штраф в размере пяти процентов от суммы контракта за каждый день просрочки, — её голос был прохладным и ровным. — А также полное возмещение упущенной выгоды в судебном порядке. Иски подготовлены. Счета субподрядчика блокируются сегодня в полдень.

— Слышал? — я снова перевел взгляд на Мартынова, который, кажется, забыл, как дышать. — Свободны. Все, кроме Кристины.

Когда массивная дверь за сотрудниками закрылась, я позволил себе расслабить узел галстука, который вдруг начал давить. Кристина не шелохнулась. Она была моим вторым «я» в мире бизнеса — жестким, расчетливым, лишенным сантиментов. Ева об этом ничего не знала. Я берег её нервы, создавая для неё искусственный, ванильный мир из пионов, детских колясок и мягкого света. Я искренне считал, что имею на это право: разделять свою жизнь на святое и необходимое, на свет и тьму.

В обед я встретился с Андреем в закрытом ресторане «Монолит». Мы дружили еще со школы, хотя слово «дружба» в нашем кругу — понятие относительное. Андрей был тем, кто помогал мне «чистить» юридические и силовые затыки там, где официальные структуры пасовали.

— Ну что, отец-герой, как там наш пузожитель? — Андрей осклабился, заказывая двойной эспрессо. — Слышал, ты там детскую в стиле Людовика XIV ваяешь? Золотые погремушки уже заказал?

— Растет. Таней назовем, — я коротко улыбнулся, приступая к стейку прожарки medium rare. — По делам что? Тряханул тех ребят из «СтройТеха»?

— Тряханул. Шелковые теперь, — Андрей откинулся на спинку стула, и в его глазах заплясали опасные чертики. Он долго молчал, рассматривая меня с какой-то странной усмешкой, а потом вдруг выдал: — Слушай, Макс, а твоя эта… Кристина. Она ведь просто огонь. Я раньше думал, она робот в юбке, функция с папкой документов. А вчера мы в баре пересеклись после работы.

Внутри меня что-то неприятно кольнуло. Собственнический инстинкт — штука опасная, особенно когда речь идет о территории, которую ты привык считать безоговорочно своей.

— В баре? — я старался, чтобы голос звучал максимально безразлично, продолжая резать мясо. — Она обычно работает до десяти, трудоголизм в терминальной стадии.

— Видимо, вчера ушла пораньше. Посидели, поболтали. Знаешь, Макс, у неё под этим серым пиджаком прячется такая чертовщина, что я аж прифигел. Она была в паре коктейлей от того, чтобы я увез её к себе. Мы начали… скажем так, общаться теснее. Она намекнула, что в её жизни сейчас «вакуум», который срочно нужно заполнить. И я подумал: а почему бы и нет? Если ты её не пользуешь, я, пожалуй, займусь этим вопросом всерьез. Она девка статусная, мне такая в пару как раз.

Андрей продолжал что-то говорить про её ноги, про то, какой у неё парфюм, а у меня перед глазами начала медленно расплываться кровавая пелена.

Теснее? Вакуум? Кристина принадлежала мне. Если не телом, то умом и лояльностью — точно. Она была моей правой рукой, моей тенью, моей интеллектуальной собственностью. Мысль о том, что Андрей — или кто-то другой — будет касаться её, вызывать те хриплые стоны, которые я когда-то слышал еще до женитьбы, вызвала во мне вспышку неконтролируемой, почти звериной ярости. Это был вызов моему лидерству.

— Она занимается моими делами, Андрей. Советую тебе не лезть туда, где ты не разбираешься в технике безопасности, — отрезал я, бросая крупную купюру на стол, даже не дождавшись сдачи. — Кристина — это часть системы. А в систему чужим лезть нельзя.

— Ой, да ладно тебе, Макс! — захохотал он вслед, не замечая, как у меня побелели костяшки пальцев. — Ты же у нас примерный семьянин, у тебя дома беременная фея и розовые сопли. Не жадничай. Поделись со старым другом качественным ресурсом. Или ты сам до сих пор… а?

Я не ответил. Просто встал и вышел, чувствуя, как в груди закипает свинец.

Я вернулся в офис в состоянии аффекта. Кровь стучала в висках, отдавая тяжелыми ударами в затылок. Зайдя в свой кабинет, я увидел её. Кристина стояла у окна, подставив лицо апрельскому солнцу, и пересматривала какие-то документы. Тонкий силуэт на фоне панорамы города выглядел вызывающе идеальным.

— Максим Сергеевич, вы вовремя. Нужно подписать акты по «Подмосковью», — начала она, оборачиваясь. На её губах играла легкая, едва заметная полуулыбка, в которой мне теперь виделась насмешка.

Я не дал ей закончить. Сделал шаг назад и закрыл дверь, но не стал запирать на замок.

— Андрей сказал, вы вчера «тесно общались» в баре, — я подошел к ней вплотную, чувствуя запах её духов, который сегодня казался особенно агрессивным и манящим.

— А вы следите за моим досугом, Максим? — Кристина вскинула бровь, и в её глазах вспыхнул дерзкий, победный огонек. Она всё поняла. Поняла, что зацепила меня за живое. — Вы же сами сказали: «Кристина, между нами только бизнес. У меня семья, у меня обязательства». Я свободная женщина. Если Андрей хочет заполнить мой «вакуум»… почему нет? Он мужчина видный, перспективный.

— Ты моя женщина, — прорычал я, хватая её за локоть и рывком притягивая к себе так сильно, что документы из её рук разлетелись по полу. — Ты здесь, потому что я так захотел. Ты получаешь это влияние, потому что я позволил тебе быть рядом. И ты будешь делать только то, что я хочу.

— И чего же ты хочешь, Макс? — прошептала она, и в её голосе не было страха — только дикий, первобытный вызов. Она подалась вперед, почти касаясь своими губами моих. — Хочешь доказать Андрею, что ты всё еще метишь территорию? Или хочешь вспомнить, каково это — срываться с цепи, прежде чем ты окончательно станешь «святым» отцом семейства?

— Замолчи, — я толкнул её к массивному дубовому столу.

Одним резким движением руки я смахнул со стола всё: папки, тяжелый ежедневник, отчеты и семейное фото в серебряной рамке. Всё это разлетелось по полу с грохотом, освобождая место для моей ярости. В этот момент я не думал о Еве, о ребенке, о чистоте своего «храма». Я видел только её вызывающий взгляд и хотел подавить этот бунт, доказать самому себе, что я здесь единственный закон.

Я рванул её юбку вверх, сминая дорогую ткань. Кристина не сопротивлялась — она ответила с той же яростью, впиваясь ногтями в мои плечи через ткань пиджака, оставляя борозды.

— Покажи мне… чья ты… — прохрипел я, вплетая пальцы в её волосы, безжалостно разрушая её идеальную прическу и заставляя голову запрокидываться назад.

Я резко развернул её спиной к себе, вжимая лицом в холодную поверхность стола. Между нами не было и тени нежности — только моя ослепляющая злость и её торжествующий стон. Я вцепился в её волосы, наматывая их на кулак, заставляя Кристину выгнуться. Каждый толчок был попыткой выбить из головы образ Андрея, Артура, стереть её независимость.

— Моя… — хрипел я ей в шею, теряя последние крохи контроля. — Запомни раз и навсегда. Ты — моя.

Я сорвался на какую-то первобытную жестокость. Ладонь сама взлетела и с силой опустилась на её бедро, а затем на ягодицу. Хлесткие удары разрывали тишину кабинета. Кристина вскрикивала, впиваясь ногтями в дерево столешницы, и этот звук только подстегивал мою внутреннюю темноту. Я шлепал её снова и снова, оставляя на белой коже яркие багровые отметины, клеймя её, как вещь, как свою собственность. В голове стоял гул, я ничего не видел, кроме желания подчинить и уничтожить её волю.

В финальном рывке я выплеснул в неё всё свое напряжение и всю накопившуюся желчь. Тяжело, с надрывом выдохнул и кончил ей на спину.

Тишина.

Она наступила мгновенно и была такой оглушительной, что заложило уши. Я замер, всё еще прижимаясь к Кристине, чувствуя, как пот стекает по вискам, смешиваясь с остатками адреналина. Мое тяжелое, хриплое дыхание было единственным звуком. И в ту же секунду, как последняя капля упала на её кожу, осознание ударило в мозг раскаленным прутом.

Господи, что я сделал?

Я отпрянул от неё так резко, словно коснулся высоковольтного провода. Руки задрожали. Я начал лихорадочно приводить себя в порядок: застегивал молнию, поправлял ремень, пальцы не слушались, путались в ткани. В горле встал горький, удушливый ком. Взгляд упал на Кристину — она медленно, с кошачьей грацией поднималась со стола, поправляя юбку. На её лице играла самодовольная, липкая улыбка. Она победила. Она заставила меня переступить черту.

— Ну что, Макс… — начала она томно, поправляя растрепанные волосы, — вакуум заполнен?

Меня чуть не вывернуло. Я посмотрел на неё и почувствовал такую волну омерзения, от которой захотелось содрать с себя кожу. Она не стоила этого. Ни её ум, ни её тело, ни её «незаменимость» в бизнесе не стоили того, что я только что предал. Какая она «моя»? Зачем я это говорил? Вся эта сцена казалась дешевым, грязным спектаклем, в котором я сыграл главную роль дурака.

Я отвернулся, не в силах больше выносить её присутствия, и мой взгляд упал на пол.

Среди разбросанных договоров и смет лежала она. Фоторамка. Стекло треснуло, паутина трещин прошла прямо по лицу Евы. На снимке мы были совсем молодыми. Соленая морская вода на коже, солнце в волосах и её глаза… такие чистые, светящиеся тем самым запредельным счастьем. Это был тот день, тринадцать лет назад, когда она прошептала мне на ухо, что у нас будет сын. Тот день, когда мы еще не знали, что наше первое счастье оборвется, не успев начаться, оставив в душах незаживающий шрам.

Эта фотография была моим талисманом. Она напоминала мне о том, через что мы прошли вместе. О том, как я держал её за ледяную руку в той больничной палате, когда мир рухнул в первый раз.

А теперь я сам, своими руками, раздавил это. Снова.

— Пошла вон, — мой голос прозвучал как хруст сухих костей.

— Что? Макс, ты…

— Уйди! Скройся с глаз моих! — я сорвался на крик, который больше походил на вой раненого зверя.

Когда дверь за ней захлопнулась, я упал в кресло, закрыв лицо руками. Стены кабинета, которыми я так гордился, вдруг начали сжиматься, превращаясь в каменный мешок. Могила. Я собственноручно вырыл нам могилу. Я хотел вернуться назад, в то утро, когда целовал её живот. Я готов был отдать все свои активы, только чтобы этот последний час никогда не случался.

— Прости… Ева, прости… — прошептал я в пустоту, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла.

Я любил её. Я действительно любил только её. Но моя гордыня, мой животный азарт и эта проклятая уверенность, что я могу контролировать ложь, превратили меня в чудовище. Я посмотрел на свои руки — те самые, которыми я только что бил Кристину, и которыми через пару часов должен был обнимать жену.

Мне стало физически больно дышать. Я понимал: что-то безвозвратно сломалось. В воздухе всё еще висел запах предательства. Я сидел в тишине, глядя на разбитое фото, и впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно. Страшно не за бизнес, а за то, что я окончательно потерял право называться человеком.

Я застегнул пиджак, пытаясь унять дрожь в пальцах. В зеркале отражался солидный мужчина, глава корпорации, но я видел лишь труп. Труп собственной совести. Кабинет душил меня, запах Кристины, казалось, въелся в саму кожу, и мне нужно было немедленно увидеть Еву. Смыть эту грязь её светом.

Я вышел из кабинета, стараясь шагать твердо. В лифте я не смотрел в зеркало — боялся увидеть там то, во что превратился. Когда двери открылись на первом этаже, я направился к выходу, но меня окликнул Степаныч с поста охраны.

— Максим Сергеевич! — старик добродушно улыбнулся. — Ну что, сюрприз удался? Ева Игоревна не так давно поднялась, я её даже докладывать не стал, как она просила. Хотела вас порадовать.

Мир вокруг меня качнулся. Воздух стал раскаленным свинцом, выжигающим легкие.

— Что ты сказал? — мой голос прозвучал из какой-то далекой бездны. — Она… она поднималась?

— Ну да, минут сорок назад. Сказала, поужинать вместе хотите. Такая светлая, в пальто этом бежевом… — Степаныч вдруг осекся, глядя на мое лицо. — Максим Сергеевич, с вами всё хорошо? Вы бледный какой-то…

Я не ответил. Я сорвался с места, вылетая через вращающиеся двери на улицу. Сердце колотилось в горле. Сорок минут назад. Она была там. Она стояла за той дверью. Она слышала… видела…

— Ева! — выкрикнул я в пустоту апрельского вечера. — Ева!

Я рванул к парковке, надеясь, что она еще там, что я смогу всё объяснить, упасть в ноги, вымолить… Но я не добежал.

Тень отделилась от колонны здания так стремительно, что я не успел среагировать. Мощный удар в челюсть сбил меня с ног, в голове взорвались тысячи искр. Я рухнул на асфальт, и прежде чем успел поднять голову, на меня обрушился град ударов.

Это был Айдар. Его лицо, обычно холодное и непроницаемое, сейчас было искажено такой яростью, что он перестал быть человеком.

— Тварь! Гнида ты конченая! — рычал он, вколачивая кулаки в мое лицо. — Ты что с ней сделал?! Ты что с ней сделал, ублюдок?!

Он бил профессионально, страшно, с хрустом ломая мне скулу и нос. Я пытался закрыться руками, но он просто втаптывал меня в бетон. Каждое слово сопровождалось новым ударом.

— Она подыхает там из-за тебя! Ты на куски её порезал! Своими руками!

— Отпусти… Ева… где она?! — я пытался выплюнуть кровь, захлебываясь.

— Заткнись, мразь! Не смей произносить её имя своим поганым ртом! — Айдар схватил меня за грудки, приподнимая и снова впечатывая затылком в асфальт. — Я тебя живьем закопаю, клянусь, я вырву твое сердце!

Рядом внезапно появились двое мужчин — рослые, с такими же темными глазами, как у Айдара. Они вцепились в него, пытаясь оттащить.

— Айдар, хватит! Убьешь его! — крикнул один из них. — Не марай руки об это дерьмо!

— Пустите! Я его прирежу прямо здесь! — Айдар вырывался, его глаза были налиты кровью. — Вы не видели, сколько там было крови! Он убил её! Он их обеих убил!

С трудом братья смогли оттащить его на несколько метров. Я перевернулся на бок, скрючившись от боли, и выкашлял на асфальт сгусток темной крови. Лицо горело, глаз заплыл, но физическая боль была ничем по сравнению с ледяным ужасом от его слов.

— Где… где Ева? — прохрипел я. — Айдар… умоляю… скажи, где она?

Айдар замер. Он смотрел на меня сверху вниз с таким безграничным презрением, что мне захотелось, чтобы он всё-таки меня добил.

— В реанимации она, — выплюнул он. — На операционном столе. Истекает кровью, пока ты в своем кабинете шлюху свою драл.

— Нет… — я зажмурился. — Нет, я должен быть там… я её муж…

— Муж? — Айдар горько усмехнулся. — Ты — никто. Пустое место. С этой секунды тебя для неё не существует. Ты больше никогда её не увидишь. Я лично проконтролирую, чтобы тебя даже к больничному забору не подпустили. Мои люди будут стоять у каждой двери.

Он подошел ближе, наклонившись к самому моему уху.

— Если она выживет… если Танечка выживет… они никогда не узнают, что такой выродок, как ты, ходит по этой земле. Ты сдох для них сегодня. Иди к своей Кристине, Максим. Это всё, что ты заслужил.

Братья уводили его прочь. Айдар шел, не оборачиваясь, его плечи подрагивали.

Я остался лежать на холодном асфальте, глядя на темнеющее небо. В ушах стоял только хруст разбитого стекла фоторамки и этот страшный, тихий шепот: «Она подыхает из-за тебя».

Я закрыл глаза, и впервые в жизни мне захотелось, чтобы мое сердце просто остановилось. Прямо здесь. На этом грязном асфальте, среди осколков моей идеальной, фальшивой империи.