Глава 23. Точка невозврата

Мир за тяжелой дверью кабинета перестал существовать. Остался только этот узкий проем, эта рваная щель в преисподнюю, в которую я заглянула по собственной воле. Мозг, обезумевший от первобытного ужаса и предчувствия окончательной смерти всего, во что я верила тринадцать лет, истошно кричал: «Беги! Закрой глаза! Ослепни!», но тело больше не принадлежало мне. Оно превратилось в чужой, заведенный механизм, лишенный инстинкта самосохранения.

Я не осознала, как моя ладонь, еще утром трепетно гладившая кружевные бодики и крошечные носочки в детской, толкнула массивную дверь. Она поддалась бесшумно, услужливо, словно само дерево хотело стать соучастницей моего уничтожения.

Я шагнула внутрь. Один шаг. Второй. Воздух в кабинете казался густым, перенасыщенным запахом дорогого парфюма Максима, терпким ароматом Кристины и чем-то еще — мускусным, животным, приторно-сладким. Я замерла, став соляным столпом посреди храма своей жизни, который в одну секунду превратили в скотобойню.

Картина была не просто шокирующей — она была первобытной, грязной и пугающе дикой. Кристина лежала на рабочем столе, где в серебряных рамках стояли наши семейные фото. Она лежала животом вниз, изломанно прогнувшись в пояснице, вцепившись тонкими пальцами с безупречным маникюром в край столешницы. Лакированное дерево, казалось, стонало под её натиском. Юбка была задрана к самым лопаткам, обнажая вызывающую белизну бедер и кружевную петлю черных чулок, врезавшихся в плоть.

А Максим… мой «идеальный» муж, мой защитник, мой отец будущей дочери… он наваливался на неё сзади всем своим тяжелым, властным весом. Одной рукой он мертвой хваткой, до белых костяшек, вцепился в её накрахмаленный пучок волос. Он выдирал их почти с корнем, заставляя её голову запрокидываться назад в немом, болезненном экстазе. Другой рукой он с силой, наотмашь, бил по её обнаженным ягодицам.

Хлесткие, сухие удары разрывали тишину кабинета, как выстрелы. Они смешивались с его тяжелым, рычащим дыханием, которое я никогда не слышала в нашей спальне. Там, со мной, всё было выверено, нежно, «правильно». Здесь же была яростная, темная стихия.

— Запомни… ты моя… — хрипел он ей в шею, и этот голос, этот сорванный, чужой рык, выжег во мне последние остатки человеческого достоинства. — Слышишь? Только моя! Всегда была!

Кристина только стонала, вжимаясь лицом в разбросанные по столу договоры — «важные бумаги», из-за которых Максим «сгорал на работе» до полуночи. Они не видели меня. Они были заперты в своем порочном аду, в грязном коконе похоти, где не существовало ни холдинга, ни двадцать третьей недели моей тяжелой беременности, ни маленькой Танечки которая должна была родиться через несколько месяцев, ни клятв.

Меня била мелкая, конвульсивная дрожь. Воздуха стало катастрофически не хватать, горло словно засыпали раскаленным песком. Перед глазами всё плыло; очертания мебели и сплетенных тел превращались в уродливые, пульсирующие пятна. Я почувствовала, как под сердцем всё сжалось в ледяной, неподъемный ком. Моя дочь… она замерла. Она больше не толкалась. Словно она там, внутри, тоже всё увидела и приняла единственное верное решение — не рождаться в этот мир.

Я не закричала. У меня не было сил даже на выдох. На инстинктах, словно раненый зверь, который ищет темную, холодную нору, чтобы просто сдохнуть в тишине, я начала отступать. Пятиться назад, не отрывая взгляда от этой сцены, которая теперь навсегда выжжена на обратной стороне моих век. Я вышла в коридор, прикрыв за собой дверь с той же пугающей, гробовой тишиной, с которой вошла.

Лифт. Зеркальная кабина, залитая холодным, мертвенным светом светодиодов. На меня из зеркала смотрело лицо призрака. Кожа приобрела оттенок мокрого мела, зрачки расширились на всю радужку, превратив глаза в два черных бездонных колодца. Губы посинели. Я судорожно, почти до боли впиваясь ногтями в ткань пальто, прижала ладони к животу. Он внезапно стал каменным, острым, чужим.

— Всё хорошо… Танечка, маленькая моя, всё хорошо… — шептала я, давясь слезами, которые наконец прорвались и катились по щекам обжигающими, солеными ручьями. — Мы не расстроены. Слышишь? Мы просто… мы просто уходим. Мы не будем плакать из-за него. Он того не стоит. Он пустое место. Пыль. Мы справимся сами…

Я вытирала лицо рукавом, размазывая тушь и превращая себя в окончательное подобие монстра, пытаясь сохранить хоть какую-то видимость жизни перед собственным отражением. Но внизу живота начало пульсировать. Сначала это было похоже на отдаленный гул, но с каждой секундой боль нарастала, превращаясь в жгучий, невыносимый спазм, будто внутри меня медленно и методично проворачивали ржавый, зазубренный нож.

Когда двери лифта открылись на первом этаже, я захлебнулась ледяным апрельским ветром, ворвавшимся в холл. Ночной город гудел, жил своей суетливой, равнодушной жизнью, а я чувствовала, как из меня по капле вытекает сама душа. Ноги стали ватными, непослушными, словно кости превратились в мокрый картон. Слабость навалилась такой бетонной плитой, что я не смогла сделать и десяти шагов от входа.

Я обессиленно прислонилась спиной к холодной гранитной стене величественного здания «Держава Эстейт». Гранит пах дождем и пылью. Я медленно, теряя остатки сил, сползла на землю. Ночное небо кружилось надо мной, как огромная черная воронка, затягивающая в себя звезды. Живот был не просто твердым — он казался тяжелым, раскаленным снарядом, готовым взорваться и уничтожить нас обеих.

— Малышка… только не бросай меня… — умоляла я в пустоту, задыхаясь от спазма в горле. — Пожалуйста… не из-за него. Не умирай из-за него. Ты — единственное, что было правдой. Останься со мной…

Я дрожащими, не слушающимися пальцами выудила из сумочки телефон. Экран казался слишком ярким, буквы плыли, всё двоилось. И вдруг я почувствовала… странное тепло. По ногам, по колготкам, впитываясь в светлую подкладку пальто, потекло что-то горячее. Густое. Ужас, настоящий, древний, животный ужас парализовал меня. Я посмотрела на свои пальцы, которыми коснулась колена, — они были в крови. В лунном свете она казалась черной мазутной краской.

Мир начал окончательно меркнуть, сужаясь до точки. В списке контактов перед глазами вспыхнуло имя. Первый номер, который выхватило мое угасающее сознание. Тот человек, который за последние недели стал единственным островком спокойствия в этом океане лжи. Тот, кто обещал услышать в любое время дня и ночи.

Айдар.

Я нажала на вызов. Гудки казались бесконечными, оглушительными, как удары церковного колокола, провожающего покойника.

— Ева? — его голос ворвался в трубку мгновенно. Такой резкий, такой испуганный, такой… живой. — Ева, что случилось? Почему ты молчишь? Я слышу твое дыхание. Ева!

— Айдар… помоги… кровь… — это всё, что я смогла выдохнуть, прежде чем темнота начала плотно обступать меня со всех сторон, смыкая свои холодные объятия.

Телефон со звоном выпал из рук, ударившись о гранит. Меня повело в сторону, я завалилась на бок, чувствуя щекой холодный, грязный камень. Последнее, что я запомнила отчаянный, срывающийся на крик голос Айдара, доносящийся из динамика лежащего рядом аппарата: «Ева! Ева, не отключайся! Слышишь меня?! Говори! Я уже еду, я засек твой сигнал! Где ты конкретно?! Ева!!!»

А потом — чьи-то голоса. Стайка школьниц в ярких куртках, которые только что смеялись, а теперь с криками обступили меня.

— Тетя! Вам плохо?! Боже, смотрите, сколько крови! Вызывайте скорую, быстро! Девочки, звоните 103!

Их голоса становились всё тише, превращаясь в неразборчивый гул, похожий на шум прибоя, пока не наступила абсолютная, звенящая, пугающая тишина.

Сознание то вышвыривало меня на поверхность, где было невыносимо ярко, больно и страшно, то снова затягивало в липкую, серую бездну. В ушах стоял непрекращающийся шум турбин. Тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь — так бьется в агонии сорванный лист на ветру. Я чувствовала под собой жесткое движение, рывки и вибрацию. Меня везли. Быстро. Воздух вокруг был пропитан едким, тошнотворным запахом спирта, хлорки и чужой, профессиональной тревоги.

— Давление падает! Восемьдесят на сорок! Она уходит! Вторую линию, быстро! Капайте физраствор струйно! — Голоса врачей доносились словно через толщу ледяной воды.

Я с трудом разомкнула веки. Над головой проносились бесконечные люминесцентные лампы больничного коридора. Их яркий, стерильный свет резал глаза, выжигая остатки зрения. Но среди этого белого хаоса я увидела его.

Айдар.

Он не просто шел — он бежал рядом с каталкой, тяжело, хрипло дыша, игнорируя попытки медсестер его остановить. Его лицо, всегда такое собранное, сейчас было искажено гримасой такого запредельного, человеческого страха, какого я не видела никогда. Его темные глаза, обычно насмешливые, сейчас лихорадочно блестели, в них отражался весь кошмар моего положения. Он был в одной рубашке, расстегнутой на груди, волосы в беспорядке — явно гнал машину на безумной скорости.

Айдар сжимал мою ладонь так крепко, что я чувствовала тепло его пальцев даже сквозь полное онемение собственного тела. Это была единственная нить, связывающая меня с реальностью.

— Ева, смотри на меня! Смотри на меня, не закрывай глаза, слышишь?! — его голос срывался, вибрировал от яростного напряжения. — Держись, маленькая моя, пожалуйста, держись... Ты обещала быть сильной. Слышишь?! Не смей сдаваться!

— Отслойка плаценты, массивная кровопотеря! Внутреннее кровотечение! — крикнул врач, отталкивая Айдара плечом. — Готовьте операционную номер три! Срочно! Счет на секунды, мы теряем обоих! Анестезиолога в зал!

«Теряем обоих...» Эти слова ударили меня сильнее, чем измена Максима. Танечка. Моя маленькая девочка. Перед глазами всплыл образ её крошечной кроватки, которую я уже заказала. Я хотела крикнуть, умолять их сделать хоть что-нибудь, вырезать меня по кускам, забрать мою жизнь, если нужно, только оставить её дышать, дать ей увидеть этот мир, пусть даже без отца. Но из горла вырвался лишь жалкий, захлебывающийся хрип. Мои пальцы слабо дернулись в руке Айдара.

— Мужчина, назад! Всё, зона стерильности! Дальше нельзя! — Врачи преградили Айдару путь у тяжелых двойных стальных дверей операционного блока. — Вы мешаете! Отойдите, или вызовем охрану!

Его пальцы начали соскальзывать с моей руки. Я почувствовала этот страшный момент — момент окончательного, ледяного одиночества перед лицом смерти. Его рука разжалась.

— Спасите их... — донесся до меня его отчаянный, надрывный крик, который, казалось, содрогнул стены больницы, прежде чем двери с грохотом и лязгом захлопнулись, отсекая его от меня.

Меня вкатили в холодный зал, залитый безжалостным, слепящим светом огромных ламп. Лица врачей скрылись за масками, остались только глаза — холодные, сосредоточенные, профессиональные. Я смотрела в белый потолок и беззвучно, одними мыслями, молилась. Не за себя. Моей жизни больше не существовало, она сгорела там, на дубовом столе.

«Господи, если ты есть… если ты слышишь… пусть с ней всё будет хорошо. Забери меня. Я готова. Я уйду. Только оставь её. Пусть она дышит. Пожалуйста…»

Это было последнее, что я помнила в сознании — как чьи-то руки в синих резиновых перчатках надели на моё лицо прозрачную маску. В нос ударил резкий, сладковато-дурманящий запах наркоза. Мир начал медленно вращаться, ускоряться и наконец угасать, унося меня в звенящую тишину.