Глава 22. Шестое чувство

Апрельское солнце в этом году было непривычно щедрым, почти вызывающим. Оно врывалось в панорамные окна нашей гостиной в «Олимпе», не спрашивая разрешения, заливало паркет и превращало каждую мельчайшую пылинку в танцующую золотую взвесь. Я сидела в глубоком кресле, подставив лицо этим теплым лучам, и чувствовала, как мягко пригревает мой уже отчетливо округлившийся живот. Шла двадцать третья неделя — то самое благословенное время, которое врачи называют «золотым периодом» беременности. Тошнота отступила, страхи первых месяцев затихли, и я наконец-то позволила себе расслабиться, перестав чувствовать себя хрупким сосудом из отделения патологии.

Танечка внутри становилась всё активнее. Теперь это были не просто робкие «пузырьки» или «порхание бабочек», как пишут в книгах для будущих мам. Это были уверенные, ритмичные приветствия. Иногда она словно упиралась маленькой пяткой мне в ребро, и я, затаив дыхание, прикладывала ладонь к животу, отвечая ей тихим, едва слышным шепотом. В такие моменты мне казалось, что мы с ней — единственные реальные существа в этом мире, а всё остальное — лишь меняющиеся декорации.

В нашем доме, после всех штормов и гроз прошлой осени, воцарился долгожданный, почти идеальный штиль. Максим... он был само совершенство, до такой степени, что это пугало. Казалось, он задался целью не просто загладить вину, а полностью переписать нашу историю, стереть из моей памяти каждую слезу, пролитую на ту холодную подушку в те дни, когда я думала, что всё кончено.

Цветы в наших вазах не успевали даже начать увядать. Охапки пионов, пахнущих весной и надеждой, сменялись нежными ранункулюсами, похожими на зефир. Каждое утро начиналось с его поцелуя в плечо и свежевыжатого сока на тумбочке. По вечерам он приносил тяжелые пакеты с рынка, выискивая самые спелые манго, инжир и ягоды, лично проверяя каждую коробочку. Мы проводили часы в детских магазинах, и я с изумлением наблюдала, как этот жесткий, волевой бизнесмен превращается в нежного отца. Он с азартом спорил с консультантами о маневренности колес коляски и мягкости наполнителя в матрасике.

Коляска цвета топленого молока, которую мы выбрали вместе, уже стояла в прихожей, ожидая своего часа. А светлая детская, которую Макс отремонтировал в рекордно короткие сроки, пахла новой мебелью, свежестью и чем-то неуловимо уютным. Я часами могла сидеть там, перебирая крошечные платьица и бодики, которые скупала с каким-то фанатичным восторгом, развешивая их по цветам и размерам. Всё было готово. Весь мир был готов к появлению нашей дочери.

Даже Антонина Петровна, моя вечная «оппозиция», внезапно сменила гнев на милость. Она навещала нас трижды в неделю, нагруженная банками с домашним бульоном и творогом, купленным у каких-то «своих» людей в деревне.

— Ева, ну кто так завязывает шторы? Опять складки неровные! — ворчала она, решительно отбирая у меня ткань, когда я пыталась навести порядок. — Тебе нельзя тянуться вверх, ты что, не понимаешь? Сядь немедленно и пей морс.

Её опека всё еще порой душила, но за этим ворчанием я видела искреннюю, почти животную тревогу. Она боялась. Боялась за внучку, боялась за то, что наш хрупкий мир снова может дать трещину. Это общее чувство — оберегание маленькой жизни — странным образом нас сблизило. Мы больше не воевали. Мы вместе ждали.

Всё было прекрасно. Гармонично. Тепло.

Так почему же я уже неделю не находила себе места?

Это чувство зародилось где-то глубоко под ребрами — тонкая, холодная игла, которая покалывала всякий раз, когда Максим задерживался на работе на лишние десять минут. Женская интуиция — это не логика и не расчет. Это странный инструмент, который не дает фактов и не предоставляет юридически заверенных улик. Она просто шепчет тебе на ухо, когда ты спишь, когда ешь, когда смеешься: «Что-то не так». Это как смотреть на безупречный натюрморт и чувствовать запах гнили, хотя все фрукты на виду кажутся восковыми и идеальными.

Максим уехал на объект рано утром, как обычно, оставив на подушке записку с нарисованным сердечком. Я неторопливо закончила утренние ритуалы, стараясь занять себя делами. Загрузила стиральную машинку детскими вещами — эти маленькие носочки, которые едва надеваются на палец, всегда вызывали у меня прилив нежности. Но сегодня даже они не помогали. Тревога густела, становясь осязаемой.

Сама не зная зачем, я вошла в кабинет мужа.

В этой комнате всегда царил дух его дисциплины. Массивный стол из темного дуба, на котором никогда не было лишнего листка бумаги. Кожаное кресло, стеллажи с папками, запах дорогой кожи и табака — хотя он уже давно не курил дома. Максим никогда не прятал от меня ничего. Мы жили в режиме абсолютной прозрачности: общие пароли на ноутбуках, знание кодов от телефонов друг друга. Это была его инициатива после того случая — «никаких тайн, Ева, никогда».

Я включила его компьютер. Монитор вспыхнул, заливая комнату холодным офисным светом. Рабочий стол был безупречен: ярлыки программ, папки с названиями текущих объектов — «Держава-Сити», «Подмосковье-Запад», «Тендер-май». Я задумчиво постучала пальцами по лакированной поверхности стола. Звук был сухим, коротким, окончательным.

— Что же со мной не так? — прошептала я, всматриваясь в список последних открытых файлов.

Всё было на виду. Никаких подозрительных вкладок, никаких скрытых мессенджеров. Максим был открыт, как книга с крупным шрифтом. Он носил меня на руках, он буквально дышал мной. Каждое его «люблю» звучало искренне.

Я опустилась в его кресло. Оно всё еще хранило едва уловимый аромат его парфюма — сложная смесь кедра, сандала и успеха. Я закрыла глаза, пытаясь отогнать паранойю. Может быть, это действительно гормоны? Ольга Викторовна предупреждала: «Ева, на шестом месяце эмоциональные качели — это норма. Мозг перестраивается, страхи за ребенка могут принимать причудливые формы». Может быть, я просто так сильно боюсь потерять это выстраданное, буквально вымоленное счастье, что сама начинаю рисовать монстров в шкафах?

Я выдвинула верхний ящик стола. Запасные ручки «Parker», ежедневник в кожаном переплете, связка ключей от старого офиса. Всё привычно. Всё законно. Но игла под ребрами кольнула сильнее.

Машинка в ванной закончила цикл и издала три коротких сигнала. Пора было развешивать эти крошечные вещи. Я встала, последний раз окинув взглядом кабинет. Ощущение, что я стою на краю пропасти, прикрытой красивым ковром с цветочным узором, только усилилось.

— Мы справимся, Танечка, — сказала я, поглаживая живот и направляясь к выходу. — Папа нас любит. Всё хорошо.

Но внутри меня жил фотограф, который знал: если на снимке нет теней, значит, свет выставлен искусственно.

Телефон на кухонном столе ожил в тот момент, когда я доставала влажное белье. На экране высветилось имя: Алиса. Секретарь Максима, молодая, восторженная девчонка, которой я в прошлом году сделала подарок — профессиональную фотосессию на день рождения. Мы тогда отлично провели время в студии: она оказалась на редкость фотогеничной, и с тех пор она относилась ко мне с какой-то особенной, почти детской преданностью.

— Ева Игоревна! Здравствуйте! — защебетала трубка. В голосе Алисы было столько солнца, что я невольно улыбнулась, отставляя корзину с бельем. — Я не сильно вас отвлекаю? Вы, наверное, отдыхаете?

— Здравствуй, Алиса. Нет, что ты, я как раз занимаюсь домашним хозяйством. Как твои дела? Как семейная жизнь?

— Ой, всё просто чудесно! — Алиса, кажется, засияла даже через телефон. Она недавно вышла замуж за своего давнего кавалера. — Собственно, я поэтому и звоню. Я сегодня на работе «проставлялась», ну, за свадьбу. Максим Сергеевич такой добрый, разрешил нам, девочкам, немного посидеть в обед, отметить. Мы там пофотографировались на телефон…

Она замялась, смущенно хихикнув, а потом выпалила на одном дыхании:

— Ева Игоревна, я знаю, что вы сейчас в декрете, но мне так хочется, чтобы эти кадры были красивыми! Ну, для семейного альбома. Можно я пришлю их вам на почту, а вы их… ну, подправите немного? Цвета там, свет… Только если вам совсем не сложно! Я больше никому не доверяю!

— Конечно, Алиса, присылай. Мне только в радость будет снова поработать с твоим лицом, я уже соскучилась по ретуши, — я искренне обрадовалась возможности переключить мозг на привычные алгоритмы Photoshop. — Присылай прямо на рабочую почту Максиму, я сейчас как раз в его кабинете, открою и всё сделаю за полчаса.

— Спасибо вам огромное! Вы просто ангел! — Алиса засыпала меня благодарностями и отключилась.

Я вернулась в кабинет. Снова нажала на кнопку пробуждения компьютера. Почтовый клиент тихо звякнул, принимая новое письмо с темой: «Наше маленькое торжество». Пока Алиса, должно быть, принимала очередные поздравления в офисе, я открыла первое вложение.

Файл был тяжелым. На экране медленно прогрузилось яркое, залитое холодным офисным светом селфи. Девчонки из бухгалтерии и отдела кадров, смеющиеся, с бокалами сока и шампанского. В центре — сияющая, чуть растрепанная Алиса. Но мой взгляд, натренированный годами искать детали на заднем плане, мгновенно выхватил то, что не предназначалось для моих глаз.

В самом углу кадра, за столом в зоне отдыха, сидела женщина. Даже в расфокусе, даже вполоборота к камере, её силуэт был узнаваем из миллионов. Эта посадка головы, эта безупречная линия плеч, этот холодный, выверенный жест, которым она держала бокал.

Кристина.

Она была там. В офисе моего мужа. В разгар рабочего дня. Она сидела там с таким видом, будто эта территория принадлежала ей по праву рождения.

Мир вокруг меня не просто остановился — он рассыпался на острые осколки. Воздух в кабинете внезапно стал горячим и густым, его не хватало легким. Стук моего собственного сердца отдавался в ушах тяжелыми ударами молота. Я замерла, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, чувствуя, как по позвоночнику пробегает ледяная судорога.

Живот внезапно стал твердым, как камень. Танечка затихла.

— Алиса… — мой голос, когда я снова набрала её номер, прозвучал как шелест сухой травы. Я с трудом протолкнула слова сквозь сжавшееся горло. — Алиса, я получила фото. Очень красивые. Слушай, а я смотрю, у вас… новые лица в коллективе? Вон та женщина в элегантном сером костюме, в углу… Давно она у вас работает?

— А, вы про Кристину Вадимовну? — Алиса ответила с восторженной легкостью, совершенно не подозревая, что каждое её слово вонзается в моё сердце каленой стрелой. — Да что вы, Ева Игоревна, она не совсем новая! Она у нас еще с осени, кажется, с ноября. Она просто гений! Максим Сергеевич говорит, что она настоящее чудо — с её появлением все юридические затыки по «Держава-Сити» решились как по маслу. Она такая строгая, но такая умная, мы все на неё равняемся!

Я тяжело сглотнула. «С осени». «Настоящее чудо».

Перед моими глазами, как в замедленной съемке, поплыли его клятвы на коленях. Его шепот: «Она больше не существует для меня, Ева. Я поставил жирную точку. Я выбрал тебя».

Каждое его «люблю», каждый цветок, каждый нежный поцелуй в мой живот за эти месяцы — всё это было пропитано ядом лжи. Полгода. Пять месяцев он каждое утро уезжал к ней. Он дышал с ней одним офисным кондиционированным воздухом, обсуждал контракты, смеялся над её шутками, а вечером возвращался ко мне и врал. Врал так виртуозно, что я, человек, который по роду деятельности видит малейшую фальшь в мимике и свете, не заметила этой чудовищной бездны под нашими ногами.

Моя интуиция не просто проснулась. Она кричала, захлебываясь от осознания правды.

— Ева Игоревна? Вы тут? Алло? — голос Алисы вернул меня в реальность.

— Да… да, Алиса. Я тут. Просто связь прервалась на секунду, — я сама не узнала свой голос. Он был чужим, мертвым, лишенным красок. — Хорошие фотографии. Я всё сделаю и пришлю тебе завтра. Поздравляю еще раз.

Я положила телефон на стол. Он скользнул по дереву, как по льду. Экран компьютера всё еще светился, и Кристина на фото словно смотрела сквозь матрицу монитора прямо мне в душу, торжествуя.

Двадцать три недели. Наша дочь. Наш «замок», который Максим строил для нас с такой любовью, оказался картонной декорацией, возведенной прямо на сточной яме его вранья. И самое страшное было не в том, что она там работала. А в том, что он сделал ложь — осознанную, ежедневную, холодную ложь — фундаментом нашего «счастья».

Я сидела в его кресле, в его кабинете, окруженная его запахами, и чувствовала, как внутри всё выгорает. Тьма за окном, казалось, начала сгущаться раньше времени, становясь густой и липкой, как деготь. Я не заметила, как пролетели часы. Компьютер ушёл в спящий режим, и только мерцающий синий индикатор на системном блоке напоминал о том, что реальность не исчезла.

«Он обещал», — эта мысль билась в моей голове, как птица в тесной клетке. Максим лучше всех знал, что для меня ложь страшнее физической боли. Я предупреждала его тогда: «Если я хотя бы один раз узнаю, что ты мне врешь — я уйду. Уйду навсегда, даже если буду умирать от любви». И он кивнул. Он смотрел мне в глаза и запечатал эту сделку своим «люблю».

Но факты были неумолимы. Он не просто не вычеркнул её из жизни — он вплел Кристину в саму ткань своего ежедневного существования. Пока он выбирал цвет стен в детской, Кристина выбирала стратегию развития его компании. Они были партнерами. Пока я жила в коконе из цветов и манго, они строили свою империю.

Внутри меня боролись две женщины. Одна хотела разнести этот идеальный кабинет в щепки, швырнуть в него эти проклятые фотографии и кричать до хрипоты, пока не лопнут сосуды. Другая — та, что чувствовала тяжесть ребенка под сердцем — шептала: «Успокойся. Ради неё — успокойся. Не делай выводов по одному случайному кадру. Выясни причину. Сначала поговори». Мы всегда гордились тем, что умеем слышать друг друга. Может быть, у него были веские причины? Может быть, он просто боялся моего стресса? Может быть, она стала незаменимой в бизнесе, и он решил «защитить» меня от этой информации?

Сидеть дома и ждать его, вдыхая запах его парфюма в пустых комнатах, было выше моих сил. Тишина квартиры начала давить на барабанные перепонки. Я встала, накинула пальто, даже не глядя в зеркало. Вызвала такси.

Дорога до офисного центра пролетела как в тумане. Я смотрела на вечернюю Москву, на огни машин, и мне казалось, что я смотрю фильм с выключенным звуком. Огромная башня «Держава Эстейт» вонзалась в черное небо, сияя огнями, как маяк лжи. Офисы уже почти пустовали, большинство окон погасло, и только на тридцатом этаже, в его кабинете, горел ровный, холодный свет.

— Добрый вечер, Ева Игоревна! — пожилой охранник на ресепшн, Степаныч, приветливо улыбнулся и приподнял фуражку. — Давненько вы нас не навещали. Совсем скоро уже, да? — он мельком, по-доброму взглянул на мой живот.

— Добрый вечер, Степаныч, — я заставила свои губы растянуться в подобии улыбки, хотя мышцы лица едва слушались. — Да, скоро. Максим Сергеевич у себя?

— У себя, трудится наш кормилец. Доложить? — он уже потянулся к трубке.

— Не нужно, — я мягко остановила его руку. — Я хочу сделать сюрприз. Мы решили поужинать вместе.

Охранник понимающе подмигнул.

— Конечно-конечно, сюрприз — это святое. Проходите, Ева Игоревна.

Лифт плавно и бесшумно понес меня вверх. В зеркальных стенах кабины отражалась женщина, которую я с трудом узнавала. Бледная, с лихорадочным блеском в глазах, судорожно прижимающая сумочку к животу, словно это был единственный щит, способный защитить меня от правды. Пальцы дрожали, и я сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони так сильно, что стало больно.

«Разговаривать. Нужно просто поговорить», — твердила я себе, как мантру. — «В семье важно слышать друг друга. Я дам ему шанс объясниться. Я выслушаю его версию».

Цифры на табло сменялись одна за другой: 10... 20... 25... 30.

Лифт звякнул на тридцатом этаже. Здесь было пронзительно тихо. Дверь в кабинет Максима была приоткрыта — тонкая полоса света падала на ковер. Я подошла ближе, сердце колотилось в гортани. Я уже занесла руку, чтобы толкнуть дверь, когда из глубины кабинета донеслись звуки, которые заставили время остановиться.

Это был не разговор.

Сначала я услышала резкий, сухой хлопок ладони по дереву, а затем — тяжелый, ритмичный скрип массивного дубового стола. Следом донесся шлепок — влажный, плотский звук соприкосновения тел, который невозможно спутать ни с чем другим.

Моя рука замерла в сантиметре от ручки. Дрожь, начавшаяся в пальцах, мгновенно охватила всё тело, перерастая в конвульсию. Мозг, этот верный союзник, вдруг включил режим истерического отрицания. «Это не то. Тебе кажется. Это просто звуки ремонта. Это мебель передвигает помощник. Максим не может. Не сейчас. Не с ней. Не когда я...»

Но звуки стали громче. К скрипу дерева добавилось тяжелое, прерывистое дыхание — жадное, животное. И затем я услышала его голос. Голос моего Максима, который еще утром шептал мне в живот: «Доброе утро, мои девочки».

Теперь этот голос был другим. Он был низким, возбужденным, сорванным до хрипоты, приглушенным животной страстью, которую он никогда не позволял себе проявлять так грубо со мной.

— Тс-с... — выдохнул он, и я буквально почувствовала, как он впивается пальцами в её кожу. — Запомни... ты моя. Слышишь? Только моя. Всегда была...