Глава 21. Офисные тени

Максим

Утро в главном офисе «Держава Эстейт» началось не с триумфального ощущения власти, а с гудящей, тяжелой головной боли, которая вгрызалась в виски при каждом повороте головы. После бессонной ночи, проведенной в плену собственного вранья, и липкого, постыдного чувства самобичевания в пустой ванной, утренний кофе казался на вкус как жженая бумага. Я сидел в своем массивном кожаном кресле, тупо глядя на панорамное остекление от пола до потолка. За ним Москва задыхалась в бесконечных утренних пробках, артерии города пульсировали серым металлом, а я чувствовал себя так, словно сам застрял в мертвой пробке собственного разума.

В кабинете пахло дорогим деревом и антисептической чистотой, которую каждое утро наводили клинеры. Эта стерильность давила. Я невольно посмотрел на свои руки — те самые руки, которыми я вчера обнимал бледную, ослабленную Еву, и те же руки, которые ночью судорожно сжимались от видений совсем другой женщины.

В девять ноль две дверь кабинета открылась без стука.

Кристина вошла так, словно вчерашнего ночного разговора, этого интимного шепота в трубку и взаимных уколов, никогда не существовало. Она несла себя с той ледяной грацией, которая всегда заставляла моих сотрудников вытягиваться по струнке. На ней была белоснежная рубашка из плотного хлопка с туго накрахмаленным, острым воротником, застегнутым почти на все пуговицы, и графитовая юбка-карандаш. Каждый её шаг был выверенным, четким; ткань юбки натягивалась на бедрах, подчеркивая их идеальную, хищную линию, а завышенная талия выделяла ту самую узкую полоску, которую я так наглядно представлял в своих руках всего несколько часов назад.

Её волосы были собраны в безупречный, тугой пучок — ни одна прядь не смела выбиться. Образ абсолютного, рафинированного профессионализма.

— Доброе утро, Максим Сергеевич. Документы по «СтройТеху» на столе. Я выделила красным пункты, по которым мы будем их топить в арбитраже, — её голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций.

Она положила папку прямо передо мной, едва коснувшись поверхности стола тонкими пальцами с безупречным нюдовым маникюром. Затем, не дожидаясь приглашения, она отошла к окну, раскрывая свой планшет.

Я смотрел не в папку. Я не видел графиков и сумм неустоек. Я жадно, почти до рези в глазах, пожирал её силуэт. Когда она подняла руки, чтобы поправить что-то на экране планшета, белая ткань рубашки натянулась на груди, обозначая контуры кружевного белья, которое она наверняка надела специально. В голове вспыхнул вчерашний образ из душа. Грязный, яростный. Я представлял, как одним резким рывком очищаю этот дубовый стол от всех этих папок, ноутбука и телефонов, как сгребаю её за этот идеальный пучок волос, заставляя запрокинуть голову, и беру её прямо здесь. Жестко. Без прелюдий. Чтобы сорвать с неё эту маску «юридического консультанта», чтобы её юбка задралась, а накрахмаленная рубашка смялась и пропиталась моим запахом. Чтобы она перестала быть «правой рукой» и стала просто моей.

— Максим? Ты меня вообще слышишь? Или вчерашний праздник в «Олимпе» был слишком утомительным для твоей концентрации? — Кристина резко повернулась.

Её ледяной взгляд полоснул по моему лицу, как скальпель. В её глазах не было ни тени кокетства, ни капли той ночной неги, которую я слышал в её голосе несколько часов назад. Только холодный, расчетливый анализ. Она видела, как я на неё смотрю. Она знала, что происходит в моей голове, и это давало ей надменный, почти божественный контроль над ситуацией.

Она вела себя так, будто мы — лишь функциональные детали одного большого механизма, и никакое человеческое влечение не может нарушить этот ритм. Эта отстраненность бесила меня до дрожи в пальцах. Это было хуже открытого конфликта — это было игнорирование моей мужской власти.

— Слышу, Крис. Продолжай, — я сжал ручку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Я заставил себя опустить глаза в документы, но строчки плыли.

Рабочее время тянулось мучительно, как густая патока. Следующие три часа превратились в изощренную пытку. Кристина зачитывала заключения, вызывала начальника службы безопасности, диктовала претензии секретарю. Каждый раз, когда она наклонялась над моим столом, чтобы указать ручкой на хитрый пункт в договоре, я чувствовал аромат её парфюма — цитрусовая горечь, смешанная с запахом дорогой бумаги и чем-то неуловимо металлическим, холодным.

Я наблюдал за тем, как двигаются её губы, как она поправляет очки в тонкой оправе. Я буквально «ел» её фигуру глазами, когда она подходила к флипчарту, чтобы набросать схему вывода активов. Юбка-карандаш при каждом повороте обрисовывала её формы так бесстыдно, что я едва слышал смысл её слов. Мой мозг работал в двух режимах: один механически поддакивал юридическим терминам, другой — рисовал картины нашего столкновения на этом самом полу.

К обеду напряжение в кабинете стало настолько плотным, что его, казалось, можно было потрогать. Когда секретарь принесла ланч и, пятясь, закрыла дверь, мы наконец остались одни. Тишина мгновенно стала взрывоопасной.

— Кристина, — я отложил ручку, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Хватит. Брось этот официальный тон. Вчера ты говорила совсем другое. Мы обсуждали не только «СтройТех». Ты говорила про «песочницы» и про то, что хочешь слышать настоящий мужской голос.

Она медленно отложила планшет, взяла стакан с водой и сделала крошечный глоток. Её взгляд, медленный и тяжелый, поднялся к моему лицу. На губах заиграла едва заметная, провокационная усмешка.

— Вчера была ночь, Макс. Ночью все кошки серы, а мужчины — особенно склонны к опасным иллюзиям. Ночь списывает любые слабости. Но сейчас — ярко светит солнце, у нас на кону репутация холдинга. И я не намерена обсуждать твои семейные кризисы и дефицит внимания между обсуждением пунктов о форс-мажоре.

— Иллюзиям? — я медленно поднялся с кресла. Мои движения были тяжелыми, как у медведя, почуявшего добычу. — Ты сама вчера подливала масла в огонь. Ты специально рассказала мне про Вольского, зная, как я на это отреагирую. Ты хотела, чтобы я позвонил.

Я медленно обошел стол, сокращая дистанцию.

— Я просто констатировала факт, Максим Сергеевич, что у меня есть выбор. Широкий выбор, — она даже не шелохнулась, когда я оказался в её личном пространстве, так близко, что чувствовал жар, исходящий от её кожи. — В отличие от тебя. Твой выбор сделан. Он спит на десятом этаже «Олимпа», пьет витамины и требует твоего смирения.

Я не выдержал. Эта её манера ставить меня на место, напоминать о моем долге именно тогда, когда я хотел забыть о нем, сорвала последний предохранитель. Я шагнул еще ближе, подавляя её своим ростом. Моя рука скользнула вниз, за спину, и накрыла её ягодицу, обтянутую плотной, дорогой тканью юбки.

Я ощутил под ладонью твердость её мышц и мягкость изгиба. Я сжал пальцы, чувствуя, как ткань юбки сопротивляется, но сдается под моим напором. Кристина не вскрикнула, не попыталась вырваться. Она лишь чуть выше вздернула подбородок, глядя мне прямо в глаза с тем самым вызывающим спокойствием, которое сводило меня с ума. В её зрачках я видел свое отражение — мужчину, который окончательно теряет контроль.

Я наклонился к её уху, почти касаясь мочкой губ. Мое дыхание стало рваным. Я прижался лицом к её шее, там, где пульсировала жилка под тонкой кожей. Запах её духов дурманил. Я поцеловал её — горячо, жадно, собственнически, оставляя невидимый след на бледной коже.

— Ты никуда с ним не пойдешь, — прорычал я ей прямо в шею, чувствуя, как во мне закипает свинец. — Слышишь? Вольский не коснется тебя. Ты моя. Профессионально, юридически, как угодно — ты принадлежишь этой империи. И мне.

Кристина издала тихий, едва слышный смешок. Он вибрировал под моими губами, проходя сквозь меня электрическим разрядом. Она не сопротивлялась моей руке, которая теперь властно сжимала её бедро, но и не обняла в ответ. Она оставалась безучастной скалой, о которую разбивались мои волны.

— Ого, — прошептала она, слегка повернув голову, так что её губы оказались в паре миллиметров от моих. — Лев наконец-то проснулся? Или это просто голод после постного, диетического ужина в «Олимпе»? Макс, ты сейчас ведешь себя как капризный подросток, которому родители запретили сладкое, и он пытается украсть конфету из буфета, пока никто не видит.

Она плавно, с почти кошачьей грацией, отстранилась. Я попытался удержать её, но она выскользнула из моих рук так легко, словно была сделана из дыма.

— Погладил? Успокоился? Убедился, что я всё еще материальна? — она поправила рубашку и юбку одним быстрым движением, возвращая себе вид безупречного юриста. — А теперь вернись на свое место, Державин. Приведи в порядок галстук — он съехал. У тебя сейчас вид человека, который только что пытался украсть поцелуй за школьным углом, боясь, что директор его заметит.

— Кристина! — я сделал шаг к ней, мои глаза горели от ярости и неудовлетворенного желания.

— Хватит, Максим, — она остановилась у самой двери, положив руку на ручку. — Знаешь, в чем твоя главная проблема? Ты хочешь владеть всеми мирами сразу. Ты хочешь быть «святым отцом» и «надежным мужем» дома, и в то же время — безжалостным игроком и хозяином здесь. Но так не бывает. В этой жизни за всё нужно платить.

Она посмотрела на меня свысока, хотя я был значительно выше.

— Либо ты остаешься верным мужем в своей тихой «песочнице» с мандаринами и каруселями, либо ты заходишь в мою игру. Но здесь правила устанавливаю я. И здесь нет места для твоей вечной вины. Пока ты не решишь, кто ты на самом деле, я буду давать тебе ровно столько, сколько нужно, чтобы ты не сорвался с поводка и не наделал глупостей на объекте. Нам нужен холодный мозг, а не твои бурлящие гормоны.

Она вышла из кабинета, аккуратно закрыв дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Я остался стоять посреди своего роскошного кабинета, чувствуя, как бешено колотится сердце. В носу всё еще стоял запах её кожи, а ладонь горела от прикосновения к её бедру.

Она издевалась надо мной. Она дразнила меня, как дрессировщик дразнит зверя через прутья клетки, точно зная длину цепи. Она знала, что я не смогу сейчас бросить всё и пойти за ней, потому что я повязан обязательствами перед Евой, перед будущим ребенком, перед матерью.

И самое страшное, самое унизительное было в том, что мне это чертовски нравилось. Я снова опустился в кресло, глядя на пустую дверь. Какая к черту работа? Какие графики и поставщики? В венах кипел расплавленный свинец, а перед глазами — только её холодная, недоступная, провоцирующая улыбка.

Я понимал, что эта игра погубит меня. Но я уже не мог остановиться. Я был на крючке, и Кристина Полонская знала, как именно нужно подсекать.