Глава 20. Начало конца

Максим

Я вошел в квартиру, чувствуя, как с плеч наконец-то сползает этот бесконечный, давящий день, который, казалось, длился целую вечность. Запах дома — тонкий, едва уловимый аромат вербены и дорогого хлопка, который всегда ассоциировался у меня с Евой — ударил в нос, мгновенно вытесняя едкую вонь бетонной пыли, дешевого пластика и выхлопных газов Подмосковья. Я сжимал в руках огромный букет белых пионов, их тяжелые, влажные бутоны казались мне сейчас невероятно хрупкими. Я понимал, насколько это жалкая, почти формальная компенсация за то, что я не был рядом, когда открывались автоматические двери клиники.

Ева стояла у окна в гостиной. Её силуэт в мягком, медовом свете заходящего солнца казался почти прозрачным, неземным, словно она была соткана из этого самого заката. Она медленно обернулась на звук моих шагов, и я увидел в её глазах смесь усталости, страха и тихой, почти святой радости, которая всегда заставляла моё сердце болезненно сжиматься.

— Ева… Малыш, — я бросил ключи на тумбу, едва не промахнувшись, и в три широких шага преодолел разделявшее нас расстояние. — Прости меня. Я проклинал всё на свете в этой пробке. Эти тендеры, эти бракованные панели на объекте, эту бесконечную стройку… Я должен был быть там. Сам должен был нести твою сумку, сам должен был выводить тебя под руку к машине, чтобы ни один посторонний взгляд не коснулся тебя.

Я притянул её к себе, вдыхая родной запах волос, пытаясь физически почувствовать, что она снова здесь, в безопасности, под моим замком. Она была такой тонкой, почти невесомой, словно могла раствориться от слишком крепкого объятия. Я осторожно коснулся губами её виска, чувствуя биение её пульса — тонкий, быстрый ритм моей собственной жизни. А затем медленно опустился на колени. Это уже стало моим внутренним ритуалом, моей безмолвной молитвой. Мои ладони легли на её живот — туда, где теперь сосредоточилась вся моя вселенная, всё оправдание моего порой жесткого и грязного существования. Я чувствовал тепло через ткань её платья, чувствовал ту самую плотность, которая теперь была моим главным, самым амбициозным проектом в жизни.

— Привет, маленькая… — прошептал я, прижимаясь щекой к её животу. — Папа дома. Прости, что задержался. Теперь я тебя никуда не отпущу.

Я поднял взгляд на Еву, снизу вверх, как человек, ищущий искупления.

— Значит, девочка? — я улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее, доселе незнакомое чувство.

Честно? Глубоко внутри, в своем мужском эгоцентризме, я всегда ждал ещё одного пацана. Я уже видел, как мы вместе гоняем мяч, как я учу его жесткости в этом мире, как передаю ему ключи от империи. Но сейчас, глядя на Еву, я вдруг осознал: маленькая копия этой женщины — это лучший подарок, который могла сделать мне судьба. Моя принцесса. Я буду охранять её покой с такой яростью, с какой не охранял ни один свой стратегический объект.

— Девочка, Максим. Танюша, — Ева нежно, едва касаясь, провела рукой по моим волосам. — Ты… не разочарован? Я видела, как ты смотрел на футбольные мячи. Я знаю, как ты хотел... сына.

— Глупости, — я встал и крепко обнял её за талию, прижимая к себе. — Сын был бы соперником, зеркалом моих ошибок. А дочь… Дочь — это моя душа в чистом виде. Я построю для неё самый лучший замок, вот увидишь. Теперь у меня есть повод работать еще в два раза больше, чтобы мир вокруг неё был идеальным.

Мы прошли на кухню. Я настоял на том, чтобы она сидела, не шевелясь, пока я разогреваю ужин. Я заказал доставку из её любимого места — всё максимально легкое, полезное, как того требовал её нынешний статус.

— Рассказывай всё, — я поставил перед ней тарелку с паровыми овощами и рыбой. — Что сказала Ольга Викторовна? Почему ты такая бледная?

Ева начала рассказывать. О том, как прошел скрининг, о том, как активно малышка «танцевала» на мониторе узи, заставляя врачей улыбаться. Но когда она дошла до медицинских рекомендаций, её голос стал тише, а взгляд — испуганнее.

— Максим, врач была очень категорична. Гипертонус еще не ушел окончательно. Мне нужен абсолютный, тотальный покой. Никаких нагрузок, никаких волнений, — она замялась, глядя в тарелку и нервно накручивая прядь волос на палец. — И… половой покой тоже. Минимум на три недели. До следующего осмотра и анализов.

Я замер с вилкой в руке. Внутри на секунду вспыхнуло глухое, первобытное мужское раздражение. Инстинкты — штука сложная, их не так просто усмирить, особенно когда рядом такая желанная женщина, по которой ты тосковал неделями. Но я посмотрел на её бледные щеки, и раздражение мгновенно сменилось холодной, свинцовой решимостью.

— Это даже не обсуждается, Ева, — я накрыл её руку своей. — Если нужно три недели — будет три недели. Если врач скажет три месяца — я вытерплю. Твое здоровье и жизнь нашей дочери — это единственный закон в этом доме. Я справлюсь, не переживай. Главное, чтобы вы были в безопасности.

После ужина, когда вечерний город зажегся миллионами огней, отражаясь в панорамных окнах «Олимпа», я увидел в глазах Евы желание выйти погулять.

— Хочешь подышать? — спросил я. — Оденемся потеплее, просто пройдемся вокруг дома. Врач сказала — прогулки полезны, если они не в тягость.

Мы вышли во двор нашего жилого комплекса. Я шел неестественно медленно, подстроившись под её осторожный, почти летящий шаг, крепко придерживая её под локоть. Вечерний воздух был прохладным, пахло весной и мокрым асфальтом. Ева глубоко вдыхала, и я видел, как на её щеках постепенно проступает слабый румянец.

— Знаешь, — тихо сказала она, глядя на пустую детскую площадку в центре двора. — Я сегодня у клиники видела Айдара.

Мои пальцы невольно сжались на её локте. Внутри всё похолодело, а затем обдало жаром ярости.

— Айдара? — я постарался, чтобы голос звучал ровно, хотя в висках застучал тяжелый пульс. — Что он там делал?

— Он увидел меня у входа, когда я выходила с вещами. Понял, что меня выписали. Настоял на том, чтобы подвезти и покормить обедом. Сказал, что я выгляжу изможденной. Максим, он просто помог…

Я молчал. Ярость — темная, густая, как мазут — поднималась из самых глубин души. Этот щегол… Этот наглец снова крутится рядом, выжидая моменты моей слабости. Он видел мою жену беременной. Он касался её вещей. Он кормил её! Пока я, как проклятый, впахивал на объекте, чтобы обеспечить ей этот чертов элитный покой.

— И о чем вы говорили? — я выдавил из себя вопрос, глядя прямо перед собой.

— О Казани. О его семье. О том, что он продал квартиру здесь и уезжает. Он вел себя вежливо, Максим. Не злись, пожалуйста.

Я сделал глубокий вдох. «Не злись». Она носит моего ребенка. Ей нельзя нервничать.

— Я не злюсь, малыш, — соврал я, притягивая её ближе к себе. — Просто мне не нравится, что чужой мужчина проявляет заботу о моей жене чаще, чем я сам в последнее время. Это мой прокол. Я это исправлю.

Мы вернулись домой. Я помог ей раздеться, буквально заставил лечь в постель, подложив подушку под спину.

— Отдыхай, Танюша тоже устала от прогулки, — я поцеловал её в лоб. — Я побуду в кабинете, нужно разобрать почту по новому объекту.

Ева уснула быстро — сказалось напряжение дня и свежий воздух. Я стоял в дверях спальни, глядя на её спокойное лицо. Она верит мне. Она вернулась в наш мир. Но Айдар… Айдар был занозой, напоминанием о том, что мой контроль над ситуацией не абсолютен.

Я зашел в кабинет, сел за стол и, не включая основной свет, достал телефон. В мессенджере висело непрочитанное от Кристины.

Кристина: «Макс, я подготовила отчет по поставкам. Есть нюансы, которые тебе очень не понравятся. Позвони, когда будешь один».

Я посмотрел на сообщение, потом на закрытую дверь. Внутри росло чувство, что я снова начинаю идти по тонкому льду. Я открыл окно, впуская резкий ночной холод. Мне нужно было остудить голову. Образ Айдара, возникший в рассказе Евы, сидел во мне шипом. Откуда он узнал про клинику? Случайность? В моем бизнесе случайностей не бывает.

Взгляд снова упал на сообщение от Кристины. Она была единственной, кто сейчас не задавал лишних вопросов и просто делала дело, прикрывая мои тылы, пока я строил из себя идеального семьянина. Я нажал на кнопку вызова.

— Да, Макс, — ее голос прозвучал мгновенно. Сухой, профессиональный, с той самой хрипотцой, которая всегда действовала на нервы. — Я думала, ты уже спишь в своем «Олимпе», убаюканный тишиной.

— На объекте проблемы, Крис. Мне не до сна, — я откинулся в кресле, прикрыв глаза. — Что там с отчетом?

— Всё как я и предполагала. Твой субподрядчик из «СтройТех» не просто косячит, он выводит активы через подставные фирмы. Те фасадные панели, которые ты сегодня инспектировал — это дешевая имитация. По документам они огнестойкие, по факту — вспыхнут как спичка при первом замыкании. Я подготовила досудебную претензию и проект расторжения. Если завтра не подпишешь, через неделю у нас будет не просто задержка, а уголовное дело. Я не хочу, чтобы ты сел из-за этих идиотов.

— Черт… — я потер переносицу. — Кристина, ты золото. Подготовь всё к девяти утра. Я буду в офисе.

— Уже готово, — она сделала паузу, и я услышал, как на том конце провода щелкнула зажигалка. Послышался мягкий выдох дыма. — Работа окончена, Макс. Теперь скажи мне как человек… как Ева? Ты ведь забрал её?

— Забрал, — ответил я, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает при переходе на личные темы. — Всё хорошо. У нас будет дочь.

В трубке повисло молчание. Долгое, тягучее, наполненное лишь тихим шипением связи.

— Дочь… — наконец произнесла она. — Поздравляю. Наверное, это именно то, что тебе нужно, Державин. Маленькая принцесса, которая будет смотреть на тебя снизу вверх и верить каждому твоему слову. В отличие от взрослых женщин, которые знают твою настоящую цену.

— Кристина, не начинай, — я почувствовал, как в голосе проснулось раздражение, смешанное с каким-то странным азартом. Она всегда умела спровоцировать меня одним словом.

— А что я начинаю? Я просто констатирую факт. Ты теперь примерный отец. Только вот… голос у тебя совсем не радостный, Макс. Устал от роли святого? Или «половой покой», о котором ты вскользь упоминал, уже начинает сказываться на твоем настроении?

Я усмехнулся. Кристина всегда била в цель, не заботясь о приличиях. Она знала меня слишком хорошо.

— Ты слишком много на себя берешь, Крис. Мое настроение тебя не касается.

— Касается, когда оно мешает работе, — её тон изменился, стал более низким, обволакивающим. — Знаешь, Артур сегодня снова приглашал меня на ужин. Сказал, что я слишком много времени трачу на «проигравших королей», которые заперлись в своих золотых клетках.

Внутри меня снова вспыхнула та самая глухая, собственническая ярость. Кристина была моим лучшим инструментом, моей правой рукой, и мысль о том, что Вольский ошивается рядом с ней, бесила меня почти так же, как Айдар рядом с Евой.

— И что ты ответила? — я сжал телефон чуть крепче.

— Сказала, что короли не проигрывают, они просто иногда берут паузу на строительство песочниц, — она тихо рассмеялась. — Не ревнуй, Макс. Тебе это не к лицу. Артур — это просто шум. Но он, по крайней мере, здесь, рядом. И он не заставляет меня чувствовать себя просто «юридическим приспособлением».

— Кристина, — я понизил голос, чувствуя, как запретная близость этого разговора в ночной тишине начинает будоражить кровь. — Ты работаешь на меня. Ты — моя. Запомни это. И Артур Вольский — последний человек, с которым я хочу тебя видеть.

— «Твоя»? — она выделила это слово, придав ему интимную окраску. — Смелое заявление для человека, который через стенку охраняет сон беременной жены. Но мне нравится твоя наглость, Макс. Она напоминает мне того парня, который когда-то не боялся брать то, что хочет, не оглядываясь на мораль.

Я молчал, слушая её ровное дыхание. В голове мелькнул образ Евы — бледной, слабой, пахнущей лекарствами и невинностью. И тут же — образ Кристины: яркой, опасной, пахнущей дорогим табаком, виски и вызовом. Контраст был убийственным. Это было как выбирать между святой водой и чистым ядом.

— Иди спать, Державин, — прошептала она. — Тебе завтра нужны силы, чтобы подписывать акты и… строить счастье. А Артуру я, пожалуй, перезвоню. Просто чтобы не забывать, как звучит мужской голос, не обремененный вечным чувством вины.

Она сбросила вызов, оставив меня в звенящей пустоте кабинета. Я смотрел на потухший экран телефона, чувствуя, как во мне борются два разных человека. Один хотел войти в спальню, лечь рядом с Евой и верить, что всё будет хорошо. Другой — рвануть в ночь, в тот мир, где нет правил, где всё решается силой и наглостью, чтобы доказать и Кристине, и Вольскому, и самому себе, что я всё еще хозяин в этой игре.

Я закрыл ноутбук и с силой задвинул кресло под стол. В кабинете стало невыносимо душно. Слова Кристины о «проигравших королях» и «песочницах» звенели в ушах, как издевательское эхо. Я чувствовал себя натянутой струной, которая вот-вот лопнет, хлестнув по живому.

Я зашел в ванную, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Еву. Включил воду — ледяную, чтобы хоть как-то унять этот гул в венах. Сбросил одежду и встал под тугие струи. Вода обжигала кожу холодом, но внутри продолжал полыхать пожар, который невозможно было потушить просто понижением температуры.

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на Еве. На её мягких губах, на том, как она доверчиво прижимается ко мне по утрам, на её беззащитности. Я должен был думать о ней, о матери моего ребенка. Но воображение, словно предатель, подсовывало совсем другие картинки.

Вместо нежного взгляда Евы я видел прищуренные, насмешливые глаза Кристины. Вместо запаха вербены — терпкий аромат её духов и сигаретного дыма. Я видел её в том клубе с Вольским, видел, как его рука скользит по её бедрам, как он наклоняется к её уху… Ярость смешалась с возбуждением в какой-то уродливый, неостановимый коктейль. Это было чувство обладания, которое я не мог удовлетворить в спальне с женой.

Моя рука начала двигаться сама собой, ускоряя ритм в такт рваному дыханию. Я изо всех сил пытался «вернуть» Еву в свои мысли — её бледное лицо, её беременность, её любовь ко мне. Но образ Кристины, её вызывающая поза в моем кабинете, её шепот в трубке: «Артур не заставляет меня чувствовать себя инструментом», — вытесняли всё остальное. Я представлял, как вжимаю её в стену в этом самом кабинете, как заставляю её замолчать, как забираю то, что она так нагло демонстрирует другому. В этом не было любви — только власть, животный инстинкт и жажда доминирования.

Под тяжелый, болезненный стон я кончил себе на руку.

В ту же секунду наступило резкое, ледяное опустошение. Гул в ушах стих, оставив место лишь шуму воды и звенящей тишине пустой ванной. Я стоял, глядя на липкую жидкость на ладони, и чувствовал, как к горлу подкатывает волна омерзения.

— Какого хрена… — прошептал я, смывая всё горячей водой, словно пытался смыть саму память о последних минутах.

Собственное отражение в зеркале казалось мне чужим. Лицо уставшего, запутавшегося в собственном вранье мужчины. Глаза красные от недосыпа и внутреннего напряжения. Я ведь люблю Еву. Она — мой якорь, моя жизнь, мое всё. Она носит мою дочь, она сейчас слаба и измождена только потому, что отдает все свои силы нашему общему будущему. Она не виновата, что болезнь осушила её, лишила красок и этой манящей сексуальной энергии.

А я? Я только что предал её в собственных мыслях, прямо здесь, в нашем доме. Осквернил наш покой образами женщины, которую сам же обещал вычеркнуть из личного пространства. Я чувствовал себя грязным. Грязным не от физического акта, а от той легкости, с которой Кристина смогла пробить мою оборону всего лишь одним телефонным звонком.

Я вышел из душа и, накинув халат, вернулся в спальню. В темноте я долго стоял у кровати, глядя на спящую жену. Она была такой маленькой, почти крошечной под огромным одеялом. Её дыхание было ровным, спокойным. Она спала, полностью доверяя мне свою жизнь и жизнь Танечки.

Я осторожно лег рядом, на самый край кровати, даже не смея её коснуться. Я боялся, что она, даже во сне, почувствует этот запах чужих мыслей, этот смрад моего падения, эту ауру агрессии и похоти, которую я принес с собой из ванной. Я чувствовал себя самозванцем в собственной постели.

Я закрыл глаза, но сон не шел. Перед глазами плыли графики поставок, лицо Айдара, глаза Кристины и бледное лицо Евы на подушке. Завтра в девять утра мне предстояло встретиться с Кристиной в офисе. Мы будем обсуждать миллионные контракты, расторжения и суды. Мы будем сидеть друг напротив друга, и она будет знать. Она почувствует это напряжение, эту брешь в моей броне.

И я уже не был уверен, кто из нас двоих на самом деле держит поводок в этой игре, которую я сам же и начал. Я обещал построить для дочери замок, но сейчас мне казалось, что я строю его на зыбучих песках собственной лжи.