Глава 7. Горная терапия

Первое утро в горах встретило меня ослепительным, почти бесстыдным солнцем. Я вышла на террасу, кутаясь в огромную мужскую толстовку, пахнущую Айдаром — морозным ветром и легким древесным парфюмом. Зажмурилась: снег на склонах искрился так ярко, что физически болели глаза, словно тысячи мелких бриллиантов рассыпали по хребтам.

Воздух здесь не просто отличался от городского — он был густым, покалывающим и настолько чистым, что его хотелось пить, как ледяную воду из родника. После удушливого смога «Олимпа», пахнущего дорогим пластиком, и тяжелого аромата завядших лилий в моей гостиной, этот воздух казался целебным эликсиром, вымывающим из легких остатки городской гари и лжи.

Айдар уже возился внизу, у подножия шале. В ярком лыжном костюме, с закинутыми на плечо лыжами, он выглядел до неприличия бодрым для человека, который вчера провел за рулем несколько сотен километров. Заметив меня, он на мгновение замер, и в его взгляде промелькнуло что-то такое, от чего по коже пробежали мурашки — вовсе не от холода.

— Проснулась, соня? — крикнул он, задирая голову. Его улыбка была такой же горячей, как это солнце. — Давай вниз, завтрак остывает. Сегодня ты узнаешь, что такое настоящая татарская гостеприимность в полевых условиях. Никаких смузи, детокс-коктейлей и диетических тостов, Ева Игоревна. Только хардкор!

На кухне, отделанной светлым деревом, пахло одуряюще: свежевыпеченным тестом, жареным мясом, сливочным маслом и какими-то незнакомыми пряными травами. Айдар, закатав рукава джемпера, ловко орудовал лопаткой, выкладывая на блюдо золотистые треугольные пирожки.

— Это эчпочмаки, — пояснил он, заметив мой завороженный взгляд. — Мама всегда передает мне замороженные заготовки в дорогу. Говорит, что я «исхудал в своем городе», хотя я подозреваю, что это просто её способ контролировать мой рацион. Ешь, это топливо. Горы не прощают слабости и тонких запястий. На пустой желудок они тебя просто не примут, сбросят с седла.

Это было странно и пугающе правильно — сидеть на чужой кухне в мужской одежде, которая была мне велика на три размера, и уплетать невероятно вкусную, обжигающую еду. Я слушала его лекцию о том, почему в правильном татарском чае молоко должно быть только горячим, а заварка — черной, как южная ночь, и впервые за много лет не высчитывала калории. В зеркале в прихожей на меня смотрела женщина с растрепанными волосами, без грамма косметики, но с живым, лихорадочным блеском в глазах. И эта женщина мне нравилась гораздо больше, чем холодная, отполированная «идеальная жена Державина».

После завтрака мы отправились на склон. Если бы кто-то сказал мне пару дней назад, что я, Ева, чья физическая активность ограничивалась пилатесом в элитном клубе под присмотром личного тренера, буду кувыркаться в сугробе, я бы сочла его сумасшедшим.

— Ноги на ширине плеч, центр тяжести ниже! Ева, не зажимайся, ты не статуя в Летнем саду, расслабь колени! — командовал Айдар, легко кружась вокруг меня, словно он родился на этих лыжах.

Я старалась. Честно. Я кусала губы от напряжения, пытаясь совладать с непослушным пластиком. Но на середине небольшого учебного спуска одна лыжа предательски поехала вправо, другая — влево, ноги превратились в спагетти, и я, издав короткий панический писк, полетела прямиком в пушистый, глубокий сугроб.

Айдар оказался рядом в долю секунды. Он не просто помог мне встать — он буквально выудил меня из снега за подмышки, как провинившегося котенка, легко оторвав от земли.

— Ева, ты решила проверить глубину снежного покрова лицом? Методика интересная, но неэффективная, — хохотал он, отряхивая снег с моего капюшона. Его лицо было так близко, что я видела каждую золотистую исконку в его карих глазах.

— Очень смешно! — буркнула я, пытаясь выплюнуть снег и чувствуя, как щеки пылают от мороза и неожиданной близости.

В отместку я, не думая о последствиях, зачерпнула полную горсть снега и запустила ему в спину. Айдар замер. Медленно, с почти пугающей грацией обернулся. В его глазах вспыхнул такой азартный, первобытный блеск, что я поняла: я совершила роковую ошибку.

— Ах так? Объявление войны без предупреждения? Ну держись, Стрельцова.

Следующие полчаса мы вели себя как абсолютные дети. Он закапывал меня в снег по самые плечи, а я отбивалась, засыпая ему ледяную крошку за шиворот и визжа на весь склон так, что эхо отражалось от скал. В какой-то момент он повалил меня на мягкий сугроб и навис сверху, удерживая мои руки над головой. Мы оба тяжело дышали, пар вырывался изо рта облачками, а снежинки таяли на наших разгоряченных лицах.

В этот миг всё — страх перед Максимом, стеснение, та невидимая стена, которую я выстраивала годами как защиту от боли — окончательно испарилось. Осталось только чистое, почти забытое ощущение того, что я жива. Что я — это не роль, не дополнение к влиятельному мужу и не «красивая картинка».

Вечер второго дня прошел у камина. Огонь жадно пожирал поленья, наполняя комнату уютным потрескиванием и ароматом смолы. Мы решили готовить вместе — Айдар затеял сложный татарский ужин, а я вызвалась помогать с нарезкой.

— Нет, нет, Ева Игоревна, лук нужно резать так, чтобы он был прозрачным и тонким, как твои надежды на спокойный отдых со мной, — подначивал он, забирая у меня нож. Его пальцы невзначай коснулись моих — они были теплыми и сильными, и этот простой контакт заставил мое сердце пропустить удар.

Мы толкались локтями у плиты, спорили о количестве соли и специй, и я впервые за долгое время поймала себя на том, что искренне, до колик в животе, смеюсь над его дурацкими, порой наглыми шутками.

Когда с едой было покончено, Айдар подошел к старому виниловому проигрывателю в углу. Раздалось шипение иглы, и комнату наполнил мягкий, тягучий джаз.

— Потанцуем? — он протянул руку, глядя на меня в упор. В полумраке его взгляд казался почти черным.

— Я... я плохо танцую без подготовки. И музыки в ушах. Без хореографа я вообще дерево, — замялась я, снова чувствуя знакомый укол неуверенности. Максим всегда говорил, что я двигаюсь «деревянно» и мне не хватает грации.

— Здесь нет зрителей, Ева. Нет судей. Только ты, я и огонь. Доверься мне.

Он мягко, но уверенно притянул меня к себе. Это не был танец в привычном понимании — скорее медленное, мерное покачивание в такт хрипловатому саксофону. Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза, вдыхая его запах. От Айдара пахло теплом, хвоей и тем самым редким мужским покоем, который не требует внешних атрибутов власти. Максим никогда не танцевал со мной просто так. Всё всегда имело цель: произвести впечатление на приеме, продемонстрировать статус, «пометить территорию». А здесь цели не было. Была только музыка, треск поленьев и ощущение безопасности.

После танца Айдар усадил меня в глубокое кресло у самого огня. Заметив, что я зябко поджала ноги, он, не говоря ни слова, принес огромные шерстяные носки с национальным узором.

— Сиди, грейся, — он сел на ковер прямо у моих ног, подбрасывая дрова в пламя. — Ты слишком долго была в холоде, Ева. И я сейчас не про горы. Ты замерзла изнутри, в той своей стеклянной башне.

Я взяла в руки камеру, которая весь вечер лежала на столике. Мне отчаянно захотелось зафиксировать этот момент: как блики огня пляшут на его скулах, его расслабленные плечи, эту невероятную атмосферу защиты, которую он создал вокруг меня.

— Не шевелись, — прошептала я.

Щелчок затвора. Айдар повернулся и улыбнулся — на этот раз не хищно, не иронично, а как-то очень по-доброму, обнажая ту часть души, которую он, вероятно, прятал за маской циника.

— Получилось? — тихо спросил он.

— Получилось, — ответила я, глядя на экран и понимая, что это фото станет моим самым ценным и одновременно самым болезненным кадром. Кадром из жизни, которая могла бы быть моей, если бы я была смелее.

Утро отъезда было пронзительно тихим, окутанным густым туманом, который скрыл вершины гор. Сборы прошли быстро, но в воздухе висела тяжелая, липкая недосказанность. Мы оба понимали: этот кокон безопасности скоро лопнет, и мы вернемся в мир, где всё сложно, где есть обязательства, чужие ожидания и холодные стены ЖК «Олимп».

Когда мы уже сидели в машине, Айдар долго не заводил мотор. Он смотрел перед собой, и его челюсти были плотно сжаты.

— Ты готова вернуться, Ева? К нему?

— Я не знаю, — честно ответила я, глядя на исчезающие в тумане заснеженные вершины. — Но я точно знаю одно: я больше не позволю себе замерзнуть окончательно.

Дорога обратно казалась короче, словно пространство сжималось, засасывая нас обратно в воронку города. Горы в зеркале заднего вида становились всё меньше, уступая место однотипным серым коробкам пригорода и агрессивным неоновым вывескам. Когда машина остановилась у нашего дома, я на секунду зажмурилась, пытаясь удержать внутри запах хвои и тепла.

Айдар достал мой чемодан и проводил меня до самых дверей квартиры.

— Ева, — позвал он, когда я уже вставила ключ в замок. Голос его звучал глухо, почти болезненно.

Я обернулась.

— Если он хотя бы повысит на тебя голос... Если тебе станет страшно или просто нечем будет дышать — нажми кнопку звонка на двенадцатом этаже. В любое время. Договорились? Я не спрашиваю, я констатирую.

Я просто кивнула, не в силах вытолкнуть из горла ни слова — ком слез перекрыл дыхание. Дверь открылась, и я шагнула внутрь, мгновенно ощущая, как на меня наваливается запах моей старой жизни — тяжелый аромат лилий и гнетущая, звенящая тишина дома, который перестал быть моей крепостью. Но внутри меня всё еще тлел уголек того самого камина.

Дверь за спиной захлопнулась с тяжелым, металлическим лязгом, отрезая путь назад. В прихожей пахло пылью и чем-то застоявшимся, будто воздух в этой квартире умер сразу после моего ухода. Я сделала пару шагов, чувствуя, как горная свежесть, еще жившая в складках куртки, трусливо исчезает под натиском удушливого парфюма Максима.

В гостиной царил полумрак. Шторы были задернуты так плотно, что казалось, за ними нет улицы — только бесконечная пустота. Максим сидел в своем любимом кожаном кресле. В одной руке он медленно, с каким-то садистским удовольствием крутил мой телефон, оставленный на тумбочке, а в другой сжимал стакан с виски. Бутылка на столике была пуста больше чем наполовину.

— Явилась, — его голос был похож на хруст сухого льда.

Он медленно поднялся. Я не видела его глаз в тени, но чувствовала их — они жгли меня, как два лазерных прицела. Когда он вышел на полоску света, я невольно отшатнулась. Лицо бледное, щетина — трехдневная, а в глазах плескалось что-то темное, первобытное и абсолютно неуправляемое.

— Где ты была, Ева? — он сделал шаг ко мне, и от него пахнуло спиртным и подавленной яростью. — Три дня. Три сука дня я звоню во все колокола, а ты в это время кувыркаешься в сугробах с этим... с этим выродком с двенадцатого этажа? Думала, я не узнаю?

— Максим, замолчи... — я попыталась пройти мимо него, чтобы бросить сумку, но он наотмашь смахнул тяжелую хрустальную вазу с комода. Она разлетелась на тысячи сверкающих осколков, один из которых оцарапал мне щиколотку. Резкая боль привела меня в чувство.

— Ты думаешь, я полный идиот?! — взревел он, и жилы на его шее опасно вздулись. — Весь комплекс видел, как ты прыгнула в его корыто! Ты хоть понимаешь, какую грязь ты на меня вылила? Моя жена уезжает с каким-то наглым щенком! Ты что, решила, что если я разок заехал к Кристине, то тебе можно пускаться во все тяжкие?!

— Он не щенок! — крикнула я, и мой голос сорвался. — Он единственный, кто увидел, что я разлетаюсь на куски, пока ты обнимал свою «подружку»! Ты сам виноват, Максим! Ты сорвал нашу поездку! Ты врал мне в лицо, ты купил эти чертовы розы только для того, чтобы заткнуть мне рот!

Максим внезапно замолчал. Его лицо исказилось в жуткой, судорожной гримасе. В один прыжок он оказался рядом, и прежде чем я успела вскрикнуть, его пальцы мертвой хваткой сомкнулись на моей шее. Он не душил меня до потери сознания, но сжал так, что слова застряли в гортани, а в глазах поплыли черные пятна. Он прижал меня к стене, и я почувствовала затылком холод бетона.

— Послушай меня, дрянь, — прорычал он мне в самые губы. — Мне плевать на твои обиды. Мне плевать на Кристину, на розы и на всё то дерьмо, которое ты себе напридумывала. Есть один факт: ты — моя собственность. Ты — Державина. Моя фамилия в твоем паспорте, мое кольцо на твоем пальце, и всё, что под этим кольцом, принадлежит мне.

Он сжал руку сильнее, заставляя меня приподняться на цыпочки. Я пыталась бить его по рукам, но он был как каменная глыба.

— Что он с тобой делал? — Максим затряс меня, его голос перешел в хриплый лай. — Он трогал тебя? Он снимал с тебя этот ебаный белый костюм? Отвечай! Ты хоть понимаешь, что я сделаю с этим Айдаром? Я сожру его бизнес, я вышвырну его из города голым! И тебя вместе с ним!

— Мы... мы просто... отдыхали... — прохрипела я, захлебываясь слезами. — Он вёл себя... как человек...

— Как человек?! — Максим отпустил мою шею только для того, чтобы схватить за плечи и с силой швырнуть на диван. — Он просто воспользовался тем, что ты — наивная дура с разбитым сердцем! Ты предала наш дом!

Он навис надо мной, закрывая собой весь свет. Его ревность была не про любовь — она была про уязвленное эго собственника, у которого пытались украсть любимую вещь.

— Ты никуда больше не выйдешь, — прошипел он, хватая меня за волосы и заставляя смотреть на него. — Я заберу ключи, я заблокирую твои счета. Ты забудешь имя этого ублюдка. Ты — моя жена, Ева. Была, есть и сдохнешь моей. Ты поняла?! Повтори!

Я смотрела в его безумные глаза и видела там бездну. Вся та горная тишина рассыпалась в прах. Я чувствовала себя грязной, раздавленной и бесконечно одинокой.

— Повтори, чья ты! — он дернул меня за волосы так, что я вскрикнула.

— Твоя... — выдохнула я, закрывая глаза, чтобы не видеть его лица. — Я твоя, Максим... пожалуйста, отпусти...

— Так-то лучше, — он немного расслабил хватку, и на его лице появилось подобие торжествующей, больной улыбки. — Сейчас ты пойдешь в ванную, смоешь с себя запах этого выродка, а потом мы серьезно поговорим. Ты будешь вымаливать у меня прощение на коленях, Ева. Весь вечер. Всю ночь.

Он потянулся к моей куртке, чтобы сорвать её с меня, но в этот момент тишину квартиры, пропитанную насилием и гарью, разорвал звонок в дверь.

Он был длинным. Наглым. Требовательным. Словно кто-то снаружи навалился на кнопку всем весом, не собираясь уходить, пока ему не откроют.

Максим замер. Его лицо потемнело. Он медленно повернул голову в сторону прихожей, и рука на моем плече задрожала от ярости.