Глава 8. Стык миров

Звонок продолжал настойчиво ввинчиваться в уши, как бормашина, разрушая кокон безумия, в котором мы только что задыхались. Максим, тяжело дыша, медленно разжал пальцы. Я видела, как кровь возвращается в его костяшки — из мертвенно-белых они становились багровыми. В его взгляде, обращенном на дверь, смешались бешенство и животное нетерпение: он ненавидел, когда его прерывали, но еще больше ненавидел неопределенность.

— Сиди здесь. Не смей шевелиться, — прошипел он. Этот шепот был страшнее крика — в нем слышалась сухая, ломающаяся ярость. Он ткнул в мою сторону дрожащим пальцем, словно ставя невидимое клеймо, и направился в прихожую.

Я осталась на диване, чувствуя, как по коже разливается холодный пот. Пульсировала оцарапанная щиколотка — видимо, задела край кофейного столика, когда он меня толкал. Шея горела. Казалось, фантомные пальцы Максима всё еще сжимают горло, оставляя не только синяки, но и ощущение глубокой, несмываемой грязи. Я слышала, как он с грохотом, едва не вырывая ручку, отпер замок.

— Какого черта... — начал он, приготовив очередную порцию яда для незваного гостя, но осекся.

— Именно, Максим! Именно «какого черта» я стою под дверью собственного сына десять минут?!

Голос Антонины Петровны прозвучал как выстрел в закрытом пространстве. Она вошла в квартиру своей привычной, ледокольной походкой. Казалось, стены раздвигаются, уступая ей место. На ней было тяжелое кашемировое пальто с соболиным воротником, от которого пахло морозом и дорогими горькими духами — ароматом власти. В руках она сжимала сумочку из крокодиловой кожи так, словно это был скипетр, готовый обрушиться на голову непокорного подданного.

— Мама? Что ты здесь делаешь в такое время? — голос Максима трансформировался мгновенно. Исчез альфа-самец, исчез тиран. В нем проснулся виноватый подросток, пойманный за курением в гараже. Эта метаморфоза была тошнотворной.

— Я звонила тебе всё утро! Вы должны были быть на базе еще вчера. Кристина сказала, что ты не берешь трубку, а твой телефон... — она замолчала на полуслове, переступив порог гостиной.

Её взгляд, натренированный годами интриг, за доли секунды считал пространство. Разбитый хрусталь, сверкающий на паркете, как россыпь проклятых алмазов. Перевернутый стакан, из которого по дереву растекалась липкая лужица. И я — в расстёгнутой куртке, с растрепанными волосами и отчетливыми, наливающимися синевой пятнами на бледной коже шеи.

Наступила тишина. Физически ощутимая, тяжелая, как сырая земля. Антонина Петровна медленно перевела взгляд с осколков на сына, задержалась на его сбитых галстуке и потных висках, а затем посмотрела на меня. Её идеально выщипанные брови взлетели вверх, но в глазах не было жалости — только ледяной анализ.

— Это что такое? — спросила она неестественно тихим, звенящим голосом, от которого у Максима дернулась щека.

— Мама, это не твоё дело. Ева... она вела себя неадекватно! — Максим начал оправдываться, путаясь в словах, размахивая руками. Лицо его снова наливалось нездоровым багрянцем. — Она пропала на три дня! Ты представляешь? Бросила всё, уехала с каким-то мужиком! Она опозорила меня перед соседями! Я просто пытался... пытался привести её в чувство!

Антонина Петровна сделала шаг к нему. Она была на голову ниже сына, но в этот момент казалась монументом, отлитым из стали.

— «Привести в чувство»? — она указала тонким пальцем с безупречным маникюром на мою шею. — Ты поднял на неё руку, Максим? В этом доме?

— Она меня спровоцировала! Ты сама говорила, что она...

— Замолчи! — отрезала свекровь. — Да, я недолюбливаю Еву. Да, я считаю её неподходящей партией для тебя, слишком пресной и «домашней». Я никогда не скрывала своего мнения. Но я — женщина. И я воспитала тебя не для того, чтобы ты превращался в кухонного боксера, когда не можешь справиться со своими эмоциями.

Я смотрела на неё во все глаза, не веря своим ушам. Моя свекровь, которая годами пила мою кровь чайными ложками, сейчас стояла между мной и своим «золотым» сыном.

— Мама, ты не понимаешь, она была у соседа! У этого выродка, Айдара! — почти взвизгнул Максим, теряя остатки самообладания.

— Даже если бы она была у самого дьявола, это не дает тебе права опускаться до уровня скота, — Антонина Петровна повернулась ко мне. В её глазах сверкнуло холодное, брезгливое достоинство. — Встань, Ева. Живо. Приведи себя в порядок. Ты выглядишь как жертва кораблекрушения, это унизительно.

Я попыталась подняться, опираясь на край дивана. Ноги были ватными.

— Максим, — продолжала свекровь. — Твой отец никогда, слышишь, никогда не позволял себе подобного. Если ты сейчас же не извинишься и не уберешь этот погром...

Она не успела договорить. Очередной звонок, на этот раз короткий и требовательный, разрезал воздух прихожей.

Максим вздрогнул. Этот звук подействовал на него как ушат ледяной воды. Он медленно опустил руки, плечи его поникли. На долю секунды в его глазах мелькнуло осознание содеянного — подлинный, животный страх перед самим собой.

— Ева… я… — пробормотал он, отступая, но тут же захлопнул рот, услышав стук.

Он поправил рукава измятой рубашки и, избегая взгляда матери, подошел к двери. Я последовала за ним, сама не зная почему. Наверное, хотела проверить, работает ли моё предчувствие, и действительно ли сейчас за дверью Айдар? Честно говоря, я очень надеялась на это. Свекровь пошла за нами, недовольно цокая языком. Максим открыл дверь.

На пороге стоял Айдар.

От него веяло холодом гор и тем самым опасным спокойствием, которое предшествует сходу лавины. Он не кричал. Он просто заполнил собой дверной проем, и его грудь тяжело вздымалась — он явно бежал вверх по лестнице, игнорируя лифт. Его темные глаза сканировали прихожую с быстротой хищника, пока не нашли меня.

Я увидела, как его зрачки расширились, а челюсть сжалась так, что на скулах заиграли желваки. Взгляд Айдара прирос к моей шее. В ту же секунду в нем вспыхнул гнев — чистый, концентрированный. Это не была истерика Максима. Это была тихая ярость человека, который готов убивать. Пальцы, сжимавшие мой «Марк», побелели.

— Выйдем, — голос Айдара был низким, вибрирующим. Это не была просьба. Это был приказ, не терпящий возражений.

При виде соседа Максим снова вспыхнул. Вина, которую он ощущал секунду назад, мгновенно испарилась, вытесненная жгучей ревностью. Он подался вперед, сокращая дистанцию, его лицо исказилось в злобной гримасе.

— Ты?! — выплюнул Максим. — Ты еще смеешь приходить сюда?!

— Выйдем, Державин, — повторил Айдар, и его голос стал еще тише, еще опаснее. — Если не хочешь, чтобы я прямо здесь объяснил тебе, почему нельзя трогать женщин.

Максим, задыхаясь от ярости, но понимая, что при матери и жене он проигрывает в этом противостоянии взглядов, резко шагнул за порог.

— Я тебе сейчас всё объясню, щенок! — прорычал он.

Они вышли на лестничную площадку. Дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив нас в звенящей тишине.

Свекровь тут же обернулась ко мне. Жалость (или то, что я за неё приняла) исчезла. Лицо снова превратилось в маску превосходства. Она села в кресло, изящно расправив полы пальто.

— Ну что, Ева? Довольна? — начала она, доставая надушенный платок. — Устроила из приличного дома дешевый балаган. Твое поведение — за гранью любого понимания.

— Моё поведение?! — я вскинулась, чувствуя, как внутри закипает ядовитая обида. — Максим чуть не задушил меня! Он провел утро с Кристиной, пока я ждала его с чемоданами! Я слышала её голос в трубке, Антонина Петровна! Вы это одобряете?

Свекровь поморщилась, словно от зубной боли.

— Глупая ты баба, Ева. И подозрительная до абсурда. В тот день у Кристины случился гипертонический криз прямо в офисе. Она позвонила Максиму, потому что в этом городе у неё никого нет, кроме него и меня. Мой сын, как порядочный человек, приехал ей на выручку. Отвез в больницу, решил вопросы с врачами. А то, что ты там услышала… больные люди в бреду и не такое шепчут. Максим просто не хотел тебя волновать подробностями чужой болезни.

— В больницу? — я горько усмехнулась. — И поэтому он скрывал это? Поэтому орал на меня сейчас, вместо того чтобы просто сказать правду?

— Он спасал репутацию подруги детства! — отрезала Антонина Петровна. — А ты в это время… — она выразительно обвела комнату рукой, — укатила в горы с этим татарчонком, который младше тебя на целую жизнь! Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Ты — жена уважаемого человека. А ведешь себя как дешевая интриганка, прыгающая в машину к первому встречному, чтобы «отомстить». Тебе не стыдно?

Я замолчала. С каждым её словом, наполненным ядовитой логикой, я чувствовала, как внутри меня что-то съеживается. Я знала, что верить ей опасно. Но упоминание Айдара в таком контексте ударило под дых.

— Ты позволила ему привезти тебя сюда в таком виде, — продолжала свекровь, методично вбивая гвозди. — Позволила постороннему увидеть изнанку своей семьи. Ты вынесла сор из избы, Ева. Это низко. Это… неопрятно. Теперь он будет смотреть на тебя с жалостью. А мужчины вроде него не любят тех, кого жалеют. Они ими пользуются.

Я смотрела в окно на серый, равнодушный город. Чувство стыда, липкое и едкое, начало заполнять сознание. В горах всё казалось актом освобождения. Но здесь, в свете люстры и под взглядом Антонины Петровны, мой побег выглядел как нелепый каприз женщины в кризисе среднего возраста.

Неужели я действительно разрушила тринадцать лет стабильности из-за одного звонка? За дверью послышались приглушенные, жесткие голоса. Разговор мужчин подходил к концу. Я сжала край куртки, чувствуя, как реальность, которую я так бережно строила, окончательно рассыпается в прах. И самое страшное — я уже не знала, кто здесь настоящий враг.