Глава 12

Глава 12

Первую зарплату я получаю в четверг. Смотрю на цифру в банковском приложении и насмотреться не могу. Не потому что много — по меркам моей прошлой жизни это смешные деньги, на них даже сумочку в ЦУМе не купишь. Но это мои деньги. Заработанные. Моими руками, моей головой, моим временем. Впервые в жизни — мои собственные.

Я сижу в своём рабочем закутке на двадцать третьем этаже — стол, кресло, монитор и вид на город, от которого до сих пор захватывает дух — и улыбаюсь экрану телефона, как идиотка. Кирилл проходит мимо, косится, качает головой. За месяц мы с ним прошли путь от «кто эта женщина и почему она трогает мою редакцию» до «ладно, может, в её словах есть смысл». Прогресс.

Месяц. Целый месяц я работаю. Хожу на планёрки, спорю с редакторами, считаю метрики, учу новые слова — таргет, охваты, CPC, нативная интеграция — и каждый вечер падаю на кушетку у родителей, совершенно счастливая от усталости. Не той усталости, что копилась двадцать четыре года — тупая, бессмысленная, как бег в колесе, — а живой. Продуктивной. Усталости, после которой хочется проснуться и начать заново.

Я ошибаюсь. Много и часто. На второй неделе перепутала бюджеты двух рекламных кампаний — Ирина смотрела на меня так, будто я подожгла её машину. На третьей — забыла отправить аналитику к дедлайну, и Кирилл прислал мне сообщение из одного слова: «Где?» Я исправила за сорок минут, но руки тряслись, как в первый день. Стыдно. Страшно. Но не смертельно. Раньше каждая моя ошибка каралась Сашиным молчанием — тяжёлым, презрительным, невыносимым. Здесь ошибки — просто ошибки. Их исправляют и идут дальше.

Телефон вибрирует. Сообщение от Милены.

С того памятного вечера мы общались только сообщениями. Больше месяца я не слышала её голоса. Тишина давила на рёбра сильнее, чем все Сашины звонки. Потому что Саша — это гнев, обида, привычка. А Милена — это кровь. Мой ребёнок. Я порывалась ей набрать, но всё время себя останавливала. Ждала.

Первое сообщение пришло на четвёртый день, короткое и деловое: «Мам, я вещи собираю и наткнулась на твой кардиган черный. Оставить или выбросить?» Я ответила: «Оставь, заберу». Она прочитала, но не ответила.

Потом ещё одно, через неделю: «Мам, я переехала в свою квартиру». Без подробностей, без эмоций. Констатация факта. Я написала: «Поздравляю. Если нужна помощь с обустройством — скажи». Она ответила через день: «Ок».

И вот сегодня — третье сообщение. Я открываю.

«Мам, подскажи, где найти нормальную домработницу? Я тут зашиваюсь, квартира сама себя не убирает, оказывается)))»

Три скобочки. Смайлик. Впервые за месяц — не сухой телеграфный стиль, а живая интонация. И эти три дурацкие скобочки бьют меня под дых сильнее, чем любые слова.

Я перечитываю сообщение четыре раза. «Квартира сама себя не убирает, оказывается». Моя дочь, которая всю жизнь прожила в доме, где всё делалось само, потому что делала я, впервые столкнулась с тем, что пол не моется, посуда не убирается, а бельё не стирается по волшебству.

Хочется написать: «Добро пожаловать в реальность, доченька». Но я не пишу. Вместо этого набираю: «Обратись в агентство или на Авито ищи». И добавляю одну скобочку. Одну. Большего пока не заслужили.

Телефон ложится на стол. Я смотрю в окно и моргаю. Часто-часто.

***

С Сашей всё сложнее.

Через две недели после моего ухода он получил повестку в суд. Илья Степанов, мой адвокат с котятами, сработал быстро — иск о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества был подан на десятый день. Когда я подписывала документы в его крошечном кабинете, рука не дрожала, но внутри всё было как в наркозе — онемевшее, далёкое, чужое.

Саша отреагировал… предсказуемо. Примчался к родителям. К счастью, я была на работе. Мама потом рассказывала, стоя у плиты и методично помешивая суп, чтобы не смотреть мне в глаза.

— Приехал в обед. Позвонил в домофон, я открыла, думала — может, цветы несёт, повинную голову. Какое там! Влетел красный, повесткой машет. «Где Аня?! Что за цирк?! Какой развод?!» Я думала, папа его с лестницы спустит.

— Он дома был?

— Да, вышел из комнаты и как гаркнет: «Вон из моего дома, щенок! И если ещё раз приедешь без приглашения, я вызову полицию, а пока она едет, устрою погром и скажу, что это твоих рук дело. А соседи подтвердят».

— Мам, папа правда так сказал?

— Слово в слово. И Сорокин ушёл. Но в дверях обернулся и сказал: «Передайте Анне, что она пожалеет».

«Пожалеет». Сашино любимое слово. Он всю жизнь обещал людям, что они пожалеют. Партнёрам, конкурентам, официантам, которые приносили холодный суп. И люди обычно жалели — потому что у Саши были деньги, связи и длинная память.

Но я — не официант с холодным супом.

С того дня я общаюсь с Сашей только через Илью. Каждый его звонок — сброс. Каждое сообщение — без ответа. Не из мести. Из самосохранения. Потому что я знаю: стоит мне услышать его голос — и двадцать четыре года привычки потянут обратно. Как болото, которое засасывает не потому что сильное, а потому что ты устала сопротивляться.

Илья держит оборону. Докладывает сухо, по делу: «Сорокин нанял адвоката. Серьёзного, из топ-коллегии. Будут давить. Готовьтесь». Я готовлюсь. Чеки из облака выгружены, систематизированы, переданы Илье. Их оказалось больше трёхсот. Три сотни доказательств того, что я не сидела сложа руки двадцать четыре года.

***

А ещё я скоро переезжаю.

Мамина подруга тётя Валя — смешная, шумная, с вечной химической завивкой и привычкой начинать каждое предложение со слов «а вот я тебе скажу» — сдаёт однушку на четвёртом этаже хрущёвки в тридцати минутах на метро от офиса. Квартиранты, молодая пара, съехали как раз вовремя — ушли строить дом за городом, увезли свой шкаф, оставили запах кошки и дыру в линолеуме.

Тётя Валя назначила цену, от которой я вздрогнула — не потому что дорого, а потому что дёшево. Ниже рынка на треть. Мама, конечно, поработала.

— Валюша, ты не должна…

— А вот я тебе скажу! — тётя Валя подняла палец. — Должна, не должна — это я сама решу. Ты, Анечка, мне столько лет на день рождения подарки передавала. Считай, что это за них спасибо.

— Ой, теть Валь, а как иначе?

— Вот! Я тоже считаю, что иначе никак.

Квартира крошечная. Одна комната, кухня — не развернуться, совмещённый санузел, окно с видом на двор с тополем. Обои в коридоре отклеиваются, газовая колонка. Но когда я стою в этой комнате одна, с ключами в руке — своими ключами от своего жилья, — у меня перехватывает горло.

Мама привозит постельное бельё, подушки и свою старую настольную лампу. Папа — набор инструментов, утюг и коробку с надписью «лампочки, разные».

— Пап, у меня тут три патрона.

— А вдруг? Лампочки, Анька, всегда нужны. Запомни.

Я ставлю мамину иконку на тумбочку у кровати. Смотрю на неё. Вот мой новый дом с дырой в линолеуме и тополем за окном. После четырёхсот квадратов, мраморных ванн и хрустальных люстр. Но здесь тишина и умиротворение.

Переезжаю в субботу. В понедельник — форум, куда я пойду с Виктором.

Кстати, о нём.

Я думаю о своём боссе чаще, чем стоило бы. Это началось незаметно. Сначала — просто рабочее. Он вызывает на совещание, я докладываю, он слушает, задаёт вопросы — точные, жёсткие, без скидок на мой пол и возраст. Не сюсюкает. Не покровительствует. Разговаривает как с равной. Я отвыкла от этого за двадцать четыре года и поначалу не знала, куда девать руки — буквально.

Потом — мелочи. Он приносит мне кофе, когда проходит мимо моего закутка. Не каждый день, нет. Раз в неделю, может, два. Молча ставит стаканчик на стол и идёт дальше. Без комментариев. Просто кофе. Но я замечаю, что он запомнил: капучино без сахара, с корицей. Я обмолвилась об этом один раз в первую неделю, когда мы стояли у кофемашины. Один раз.

А потом — взгляды. Не пошлые, не раздевающие. Другие. Он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. На планёрках, когда я спорю с Кириллом. В коридоре, когда я иду к лифту. Быстрый взгляд — и отворачивается. Как человек, который привык всё контролировать, но вдруг обнаружил, что одна переменная не поддаётся.

Я ловлю себя на том, что утром дольше обычного стою перед зеркалом. Что выбираю блузку тщательнее, чем нужно для рабочего дня. Что, заходя в его кабинет, машинально поправляю волосы. И каждый раз мысленно даю себе оплеуху.

Аня, тебе сорок пять. Ты ещё формально замужем. У тебя развод, дети, суд, квартира с дырой в линолеуме и вообще горький жизненный опыт. Тебе сейчас не до романов. Тебе сейчас вообще ни до чего, кроме выживания. И этот мужчина — твой начальник. А ещё он состоятельный холостяк, то есть вообще не подходящий объект для интереса. Он может быть еще хуже, чем твой почти бывший муж.

Но при этом он —твой шанс. Единственный человек, который поверил в тебя, когда ты стояла перед ним в мамином пуховике. Не смей это разрушить.

Не смею.

Но когда он ставит стаканчик с капучино на мой стол и его пальцы на секунду оказываются рядом с моими, я забываю, как дышать. На одну секунду. Всего на одну.

Господи, ничему меня жизнь не учит.

***

Форум «Медиа и бизнес» проходит в конгресс-центре — огромном, стеклянном, похожем на аквариум. Мероприятие из тех, где все друг друга знают, все друг другу улыбаются и все друг друга ненавидят. Бизнесмены, политики, медийщики, пиарщики. Три зала, двадцать спикеров, фуршет с канапе и шампанским.

Я здесь впервые как участник. Раньше бывала на подобных мероприятиях, но в качестве «жены Сорокина» — красивый аксессуар в платье, который улыбается, жмёт руки и помалкивает. Сегодня я — советник по стратегическому развитию медиахолдинга. На бейджике написано: «Анна Сорокина». Фамилию менять не буду — она моя, я носила её двадцать четыре года, и не Саше решать, оставлю я её или нет.

Виктор рядом. В тёмно-сером костюме, который сидит так, будто его шили прямо на нём — что, скорее всего, правда. Он спокоен, уверен, в своей стихии. Здоровается с людьми, представляет меня: «Анна, мой новый стратег. Украл у конкурентов». Говорит это с усмешкой, и люди улыбаются, не понимая шутки. Я улыбаюсь тоже, потому что конкуренты, у которых он меня «украл», это стиральная машина и утюг.

Мы переходим из зала в зал. Виктор знакомит меня с рекламодателями, редакторами, инвесторами. Я жму руки, раздаю визитки — Виктор заказал их для меня на второй неделе работы: белые, строгие, с логотипом холдинга. Разговариваю. И с каждым новым разговором чувствую, как внутри что-то расправляется — как мятая бумага, которую наконец разгладили.

Я знаю этот мир. Я жила в нём половину жизни. Знаю, как разговаривать с инвесторами — не с позиции «жены», а с позиции человека, который понимает цифры. Знаю, как читать людей — их страхи, амбиции, скрытые интересы. Знаю, когда промолчать, а когда вставить фразу, которая изменит ход разговора. Всё это я делала для Саши годами. Просто теперь — для себя.

Виктор это видит. Я чувствую его взгляд — одобрительный, удивлённый, — когда я за три минуты договариваюсь о тестовой рекламной кампании с брендом, который Ирина обрабатывала полгода. Рекламодатель — пожилой мужчина, любитель охоты и плохих анекдотов. Я знаю таких. У Саши половина партнёров были такие. Нужно просто засмеяться в правильном месте и задать один правильный вопрос: «А вы когда-нибудь пробовали достучаться до аудитории, которая действительно принимает решения?» Он задумался, взял визитку и сказал: «Позвоню».

Виктор чуть склоняется к моему уху — так близко, что я чувствую тепло:

— Где вас учили вести переговоры?

— Дома, — отвечаю. — Долгие годы тренировок.

Он усмехается. Та самая полуусмешка, но в ней давно нет цинизма. Есть что-то другое. Что-то, от чего у меня теплеет в груди, и я отворачиваюсь, чтобы он не видел, как я краснею.

Аня. Прекрати. Немедленно.

Мы стоим у стенда холдинга — белого, минималистичного, с новым логотипом «Первой линии», который утвердили на прошлой неделе, — когда я чувствую на себе чей-то взгляд. Тяжёлый, как камень. Знакомый, как собственное имя.

Поворачиваюсь.

Саша.

Он стоит в пятнадцати метрах от нас, у входа в главный зал. Один, без свиты — необычно для него. В костюме, который не я выбирала: светло-серый, не его цвет — делает лицо бледным. Галстук повязан криво. Я замечаю это автоматически, рефлекторно, как бывший сапёр замечает мину.

Он смотрит на меня. Потом на Виктора. Потом — снова на меня. На бейджик. На визитку в моей руке. На стенд с логотипом.

И я вижу, как до него доходит.

Как пазл складывается в его голове: жена, которая «без него никто», стоит рядом с Виктором Громовым. Не как гостья. Не как жертва. Как его сотрудник. Как его человек. Как профессионал с бейджиком и визитками, который только что договорился о рекламном контракте, с которым не справилась целая команда.

Выражение Сашиного лица проходит три стадии за пять секунд. Удивление. Непонимание. И — злость. Та самая, которую я знаю наизусть. Белая, холодная, сжатые желваки и побелевшие костяшки пальцев.

Наши глаза встречаются.

Я не отворачиваюсь. Не опускаю взгляд. Не улыбаюсь и не хмурюсь. Просто смотрю. Спокойно. Как человек, которому больше нечего бояться.

Саша делает шаг вперёд — и останавливается. Сжимает челюсть. Разворачивается и уходит.

Виктор стоит рядом, поэтому Саше хватает ума не устраивать скандал с тем, кто может его за это уничтожить.

Глава 13. Саша

Громов. Она работает на Громова.

Я стою в туалете конгресс-центра, упираюсь руками в раковину и смотрю на своё отражение. Лицо серое. Галстук завязан криво — когда я перестал замечать? Раньше Аня поправляла. Раньше Аня…

Громов.

Виктор Андреевич Громов, владелец медиахолдинга, человек, чьё рукопожатие стоит дороже, чем мой годовой оборот. Человек, которого я семь лет пытался заполучить в партнёры — через общих знакомых, через Севцова, через благотворительные ужины, куда я покупал билеты по триста тысяч за стол. Семь лет — и максимум, чего добился, это кивок на приёме и дежурное «Александр, рад видеть».

А моя жена стоит рядом с ним. С бейджиком. С визитками. И он наклоняется к её уху, и она смеётся, и он смотрит на неё так, как… как я, наверное, никогда не смотрел. Хотя нет. Смотрел. Двадцать пять лет назад, когда она была студенткой с каштановыми волосами и смехом, от которого хотелось жить.

Бью кулаком по раковине. Фарфор гулко отзывается. Больно. Хорошо, что больно. Потому что иначе я выйду обратно в зал и сделаю что-нибудь, о чём пожалею. При Громове — нельзя. Громов — это человек, который может похоронить мой бизнес одной публикацией в своих изданиях. И теперь у него в команде — мой личный компромат. Моя жена, которая знает обо мне всё.

Как они снюхались вообще? Когда она успела устроиться на работу? Как? Месяц назад она ушла из дома со старым чемоданом и без денег — карты я заблокировал. Без связей — все наши общие знакомые мои, не её. Без опыта работы. И вот она уже при Громове и при должности. Кого попало на форумы не берут.

Как?!

Выхожу из туалета. Форум продолжается — гул голосов, звон бокалов, смех. Я иду к выходу, не глядя по сторонам. Не хочу видеть знакомые лица, не хочу отвечать на вопросы, не хочу замечать взгляды — а они есть, я чувствую их, как иголки. Все уже знают. В этом кругу новости разлетаются быстрее, чем в телеграм-каналах. «Жена Сорокина работает у Громова» — к вечеру это будет знать каждый.

Сажусь в машину. Водитель Олег молчит — он хороший водитель, чувствует, когда разговаривать не надо. Раньше чувствовала Аня. Подсказывала ему: «Олег Иванович, сегодня лучше тихо». Откуда она знала? Я никогда не говорил ей: «Мне плохо» или «Я злюсь». Она просто видела. По движению бровей, по тому, как я берусь за ручку двери, по тому, как дышу. Двадцать четыре года калибровки — точнее любого прибора.

Еду домой. Дом встречает меня тишиной — не мягкой, как бывает, когда все спят, а гулкой, пустой, как в кинотеатре после сеанса. Даже домработницы Светы нет — понедельник, у неё выходной. Она теперь работает четыре дня вместо шести, потому что без Ани ей «нет что делат», как она выразилась на своём ломаном. Делат ей нет! Раньше было, потому что Аня загружала её по полной: стирка, уборка, готовка, закупки. Без Ани Света протирает пыль, запускает стиральную машину и уходит в три часа, потому что «дом пустой, сеньор, что убирать?».

Что убирать? Я оглядываю гостиную. Подушки на диванах лежат как попало — раньше Аня поправляла их каждое утро, ставила ровно, углом. Белые орхидеи на подоконнике я выбросил на второй неделе — завяли окончательно, и запах стоял такой, что Егор сказал: «Пап, у нас что-то сдохло?» Журналы на кофейном столике — те же, что и месяц назад. Аня меняла их каждую неделю, покупала свежие, раскладывала веером. Я думал, они обновляются сами, как по подписке.

Иду в кухню. Открываю холодильник. Контейнер с чем-то от Светы — открываю, нюхаю, закрываю. Рядом — три коробки из доставки, вчерашние. Я заказываю еду каждый день — ресторанную, дорогую. И каждый день выбрасываю половину, потому что всё не то. Не тот вкус. Не та температура. Не так сервировано. Господи, я стал как принцесса на горошине.

Нет. Я стал как человек, которому двадцать четыре года готовили так, что ресторанная еда кажется столовской. Аня готовила сама — не каждый день, но по выходным всегда. Воскресный обед: борщ, пирожки, мясо по-бургундски — она откуда-то выучила рецепт и довела до совершенства. Я приходил к столу, ел, говорил «нормально» и шёл в домашний кинотеатр. «Нормально». А раньше я не забывал говорить «спасибо, любимая», «очень вкусно!» Когда это было? Когда мы еще на съёмной квартире жили, наверное.

Зачем я об этом думаю? Хватит.

Звонит Лика.

— Сашуль, ты где? Я жду тебя уже полчаса! Ты забыл? У меня сегодня примерка платья для фотосессии, ты обещал подвезти!

Морщусь. Я забыл. Или не забыл, а специально вычеркнул из памяти.

— Лика, я не могу. У меня был форум, я только приехал.

— Опя-а-ать работа! Саш, ты вообще помнишь, что я существую? Я тут одна сижу в твоей квартире…

— В моей квартире? — перебиваю. — Какой квартире?

— Ну, в той, которую ты мне снял на прошлой неделе. Тоже забыл? Я тут немножко переставила мебель. И заказала новые шторы. Персиковые! Тебе понравится!

Это уже бесит по-настоящему. Кажется, Лика спит не только со мной. И деньги сосёт из кого-то ещё. Про новую квартиру впервые слышу. В последний месяц наши встречи проходят у меня, а не как раньше, в её однушке на окраине.

— Лика, мы поговорим об этом позже.

— Когда позже? Ты вечно «позже»! Знаешь, мне девочки говорят, что ты меня используешь. Что я для тебя просто…

— Какие девочки?!

— Из фитнеса! Ира с утренней йоги и Кристина с пилатеса. Они говорят, что мужчина, который любит, тратит время, а не только деньги. А ты только деньги! Ну и деньги тоже не очень, если честно. Вон Кристинин парень ей «Порше» подарил, а ты мне даже сумку ту не купил… И квартира у меня опять съёмная.

Я убираю телефон от уха, кладу на стол и смотрю на него, как на таракана. Голос Лики продолжает бубнить из динамика — жужжание, которое раньше казалось мне милым и грело самолюбие, теперь вызывает зубную боль.

Ей двадцать четыре. Ещё недавно она работала хостес в одном ресторане и радовалась тысяче рублей чаевых. Образование — колледж, специальность — не имею понятия, но наверняка что-то связанное с охотой или рыбалкой. Вон как ловко она меня подцепила на крючок, когда я встретился на её пути в ресторанный зал. У меня тогда настроение было плохое, а она вся такая свежая, горячая... Помогла мне расслабиться в тот же вечер. Настроение, и не только, очень умело подняла. А Аня — что Аня? Наш пожар в постели давно превратился в угли.

Я — идиот.

Поднимаю телефон.

— Лика, я устал. Поговорим завтра.

— Завтра я занята! У меня съёмка для портфолио и потом маникюр! Саш, ну когда мы наконец нормально проведём время?!

— Завтра, — повторяю и вешаю трубку.

Сажусь за стол. Тишина. Гудят трубы. Капает кран, который никто так и не починил.

Звоню Егору. Долгие гудки. Не берёт. Пишу в мессенджер: «Перезвони». Галочки серые. Даже не прочитал.

Звоню Милене. Милена берёт на третий гудок, но голос такой, будто я оторвал её от чего-то невероятно важного.

— Да, пап?

— Как дела?

— Нормально. А что?

— Ничего. Просто спрашиваю. Как квартира?

— Квартира отлично. Только убирать тяжело, я домработницу ищу.

— А платить за неё кто будет?

Возмущённая тишина и пыхтение.

— В смысле? У нас же уговор. Я молчу и не осуждаю, а ты даёшь деньги.

Кладу телефон на стол. Смотрю на пустую кухню. На контейнер со вчерашней едой. На капающий кран.

Месяц назад я сидел здесь и думал: «Жена вернётся. Куда денется?» Она не вернулась. Она устроилась на работу к Виктору Громову, подала на развод, наверное, квартиру уже сняла и живёт своей жизнью. Без меня. Может, даже других мужиков водит! От этой мысли испарина выступает. Нет, не может быть! Аня не такая!

Зато я такой. Горько, до зубовного скрежета.

Нет. Стоп. Не надо так думать.

Она мне за это заплатит. За развод, за суд, за Громова. Она пожалеет. Я сделаю так, чтобы она пожалела.

Беру телефон и набираю номер адвоката. Трубку берут сразу — за те деньги, которые я плачу, обязаны брать сразу.

— Борис Аркадьевич. Задача поменялась. Никакого мирного раздела. Я хочу, чтобы она не получила ничего. Ни дома. Ни машины. Ни копейки. Ничего. Вам понятно?

— Александр Сергеевич, я должен предупредить, что по закону…

— Мне плевать на закон. Найдите способ. Для этого я вас и нанял.

Кладу трубку. Руки трясутся. Не от страха. От злости. Чистой, белой, выжигающей злости.

Она хочет войну? Она её получит.

Встаю, иду в гардеробную. Открываю шкаф. Три десятка галстуков смотрят на меня, как обвинительное заключение. Беру первый попавшийся — бордовый, к серому костюму точно не подходит — и завязываю.

Узел кривой.

Плевать.