Глава 14

Глава 14

Звонок раздаётся в десять вечера. Я сижу на полу своей новой квартиры в окружении коробок, которые никак не разберу. Вроде и вещей у меня нет, но родители насобирали по мелочи, и вышло несколько коробок. Третий день обещаю себе всё разложить по местам и третий день прихожу с работы настолько вымотанная, что сил хватает только на чай и кушетку. Тополь за окном шумит, настенные часы тикают, и я почти задремала, когда экран телефона вспыхивает.

Егор.

Сердце подпрыгивает. Егор не звонил мне с того дня, когда приходил к бабушке по Сашиному поручению. Писал дважды, оба раза по делу: «Мам, где моя кожаная куртка» и «Мам, у меня карта заблокировалась — это папа или банк?» Я отвечала коротко, не навязываясь. Ждала.

И вот — звонок. В десять вечера.

— Егор?

— Мам, — голос тихий, непривычно серьёзный. Без ленцы, без Сашиных интонаций. — Мам, мне надо тебе кое-что рассказать. Можно я приеду?

— Конечно. Ты знаешь мой новый адрес?

— Скинь.

Скидываю. Жду. Хожу по квартире, переставляю коробки, мою чашку, снова мою. Руки нужно чем-то занять, иначе начну додумывать. А додумывать страшно — потому что Егор никогда не звонит просто так. И голос у него был такой… сломанный.

Через сорок минут звонит домофон. Открываю. Шаги на лестнице тяжёлые, быстрые. Открываю дверь. На пороге Егор. И Милена. Вместе.

Я молча впускаю их. Милена оглядывает квартиру, и я жду привычной гримасы, снисходительного «ну ты даёшь, мам». Но она молчит. Снимает пальто, аккуратно вешает на крючок. Разувается. Егор тоже разувается — впервые без напоминания.

Что-то случилось.

— Чай? — спрашиваю, потому что я мать, а матери в любой ситуации сначала ставят чайник.

— Мам, сядь, — говорит Егор.

Веду их в комнату, сажусь в единственное кресло. Они садятся напротив, на пока собранный диван, рядом, плечо к плечу. Мои дети. Мой сын и моя дочь, которые месяц назад стояли со мной на разных полюсах, а сейчас сидят и смотрят, будто узнали, что я при смерти.

— Рассказывайте, — говорю.

Егор смотрит на Милену. Та кивает. Он делает вдох и начинает.

— Папа сегодня позвал меня в кабинет. Сказал, что хочет серьёзно поговорить. Я думал, про учёбу — он в последнее время психует, что я пары пропускаю. Но он начал не про учёбу.

Егор замолкает. Крутит телефон в руках — привычка с четырнадцати лет.

— Он сказал, что адвокат готовит новую стратегию для суда. Что они хотят доказать, что ты… — он запинается, — что ты плохая мать. Что ты пьёшь. Что ты выносила из дома ценности. Что ты водишь к себе мужчин. Раньше — домой, когда он на работе был, теперь — на съёмную квартиру.

Тишина. Тополь за окном. Тиканье часов.

— Он попросил меня это подтвердить.

Я не двигаюсь. Не моргаю. Внутри — пустота. Не боль, не злость, а именно пустота. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки, и все системы разом отключились.

— Подтвердить, — повторяю я ровным голосом. — В суде.

— Да. Сказал, что мне нужно будет дать показания. Что ты… выпивала при нас. Что были скандалы. Что ты забирала из дома его вещи.

— Ещё про мужчин, — тихо добавляет Милена.

Я смотрю на дочь. Она сидит, вцепившись в край пледа, и глаза у неё красные. Красные — значит, плакала. Милена, которая не плакала, когда сломала каблук на любимых очень дорогих туфлях. Милена, которая на приёме сказала «мама, хватит» и отвернулась.

— Он и тебя попросил? — спрашиваю.

— Не успел. Только попросил завтра домой заехать. Но Егор мне первым позвонил.

Смотрю на сына. Он не поднимает глаз.

— Я сказал ему нет, — говорит Егор глухо. — Сразу. Он начал орать. Говорил, что я неблагодарный, что он меня содержит, что если я не помогу, то он заберёт машину и отключит карту. Я встал и ушёл. Позвонил Милене с улицы.

— Мы решили, что ты должна знать, — говорит Милена. — Потому что он это сделает, мам. Он найдёт кого-нибудь другого, если мы откажемся. Соседей, знакомых, я не знаю. Он может сфабриковать что угодно. Ты же его знаешь.

Сашу — да, конечно. Но сейчас я смотрю на своих детей и вижу то, чего не видела все эти недели, но мечтала увидеть. Егора, который потерял машину и карту, но отказался порочить мать. Милену, которая приехала сюда, в мою однушку с коробками, и сидит рядом с братом, плечо к плечу.

— Мам, — Милена вдруг наклоняется вперёд, и голос у неё дрожит. — Мам, я… На том приёме. Когда я сказала «не позорь нас». Я…

— Не надо, — говорю я.

— Надо. Мне надо. Я была неправа. Я стояла там и думала только о себе — что обо мне подумают, что скажут. А ты… ты просто не могла больше молчать. Я это сейчас понимаю. Прости меня.

Последние два слова она произносит так тихо, что я скорее читаю по губам, чем слышу.

И вот тут меня прорывает. Не плачу — я за этот месяц столько раз плакала, что слёзы кончились. Но что-то внутри, какая-то стена, которую я строила кирпичик за кирпичиком, трескается. И за ней оказывается не пустота, а тепло. Много тепла. Столько, что я не знаю, куда его девать.

Я протягиваю руки. Обе. К обоим.

Дети вскакивают и бросаются ко мне, как маленькие. Милена утыкается мне в плечо первой. Егор — через секунду, неуклюже, как медведь, который не помнит, как обниматься. Мы застываем в этой неудобной позе, и мне плевать, что чайник так и не вскипел.

Мои дети. Мои.

Потом всё-таки чай и разговор. Долгий, сбивчивый, настоящий. Егор рассказывает, как последний месяц жил с отцом: пустой дом, вечная доставка, Лика, которая звонит по десять раз в день. «Пап реально сдал, мам. Он какой-то… потерянный. Злой и потерянный». Милена говорит про свою квартиру, про то, как впервые в жизни пришлось читать инструкцию к стиральной машинке.

Я смеюсь. Впервые за долгое время — по-настоящему смеюсь. И они смеются тоже, и на несколько минут мы — семья. Не та, что была: глянцевая, дорогая, мёртвая. А настоящая. Живая.

Но смех заканчивается, и реальность возвращается.

— Мам, что ты будешь делать? — спрашивает Егор. — Насчёт папы и суда.

Я молчу. Думаю. Чеки из облака — это одно. Но если Саша начнёт фабриковать свидетельства, подкупать людей, лепить из меня алкоголичку и развратницу — Илья с его котятами может не справиться. Нужно что-то большее.

Кто-то больший.

— Мне нужно позвонить, — говорю я.

Выхожу на кухню. Набираю номер. Три гудка.

— Анна?

Голос Виктора — спокойный, ровный. Одиннадцать вечера, но он не звучит заспанным. Наверное, работает.

— Виктор Андреевич, простите за поздний звонок. Мне нужна помощь.

Пауза. Короткая.

— Рассказывайте.

Я рассказываю. Всё — про Сашину стратегию, про детей, про фабрикацию. Голос срывается дважды, и я злюсь на себя за это, но не могу остановить. Страх, который я давила весь вечер, прорывается наружу, и я говорю быстро, сбивчиво, некрасиво. Не как советник по стратегическому развитию. Как женщина, которой страшно.

Виктор слушает молча. Не перебивает. Когда я заканчиваю, он молчит ещё несколько секунд. Потом говорит:

— Анна. Дыши.

Я дышу.

— Он этого не сделает.

— Вы не знаете Сашу. Он может…

— Я знаю людей вроде твоего мужа. Они сильны, пока никто не даёт им отпор. Ты уже дала. Теперь моя очередь.

— Что вы имеете в виду?

— Я поговорю с ним.

— Виктор Андреевич, вы не обязаны…

— Анна, — его голос становится мягче. На полтона. Но я слышу. — Я делаю то, что считаю правильным. Спокойной ночи. И скажи детям, что они поступили достойно. Это важно.

Гудки.

Я стою в кухне, прижимая телефон к груди. За стенкой Егор и Милена о чём-то тихо разговаривают. Тополь шумит. Часы тикают.

Он сказал «моя очередь».

Я возвращаюсь в комнату. Дети смотрят на меня.

— Всё будет хорошо, — говорю я и впервые за долгое время верю в это по-настоящему.