Глава 9

Глава 9

Саша

Неделю назад я был хозяином жизни. Сегодня я стою перед зеркалом в собственной гардеробной и не могу выбрать галстук.

Это звучит смешно. Галстук. Тряпка на шею. Но раньше их выбирала Аня. Я просто открывал шкаф, а на дверце уже висел костюм, рубашка и галстук — всё подобрано, всё сочетается. Я надевал и шёл. Не думал об этом. Вообще никогда не думал.

Сейчас передо мной три десятка галстуков, и я понятия не имею, какой из них подходит к серому костюму. Синий? Бордовый? Вот этот, в диагональную полоску? Аня говорила что-то про «холодные оттенки к холодным, тёплые к тёплым». Или наоборот?

Чёрт.

Беру синий. Завязываю. Узел кривой. Перевязываю. Ещё хуже.

Она всегда поправляла мне узел перед выходом — быстро, привычно, одним движением. Я даже не замечал. Как не замечаешь, что дышишь, пока не начнёшь задыхаться.

Срываю галстук и бросаю на пол.

Без галстука. К чёрту.

В кухне пусто. То есть не пусто — домработница Света (на самом деле её зовут не Света, но родное филиппинское имя я ни за что не запомню) приготовила завтрак. Яичница, тосты, кофе. Всё на месте, всё правильно.

Но неправильно.

Яичница пережарена — Аня всегда говорила Свете «не отходи от плиты», а Света вечно отходит. Кофе слишком крепкий. Тосты холодные. Раньше я не замечал разницы, потому что Аня контролировала каждую мелочь в этом доме — как невидимый диспетчер, который управляет движением так тихо, что все думают, будто поезда ходят сами.

Сажусь за стол. Ем. Не чувствую вкуса.

Телефон лежит экраном вверх. Я смотрю на него каждые тридцать секунд, хотя ненавижу себя за это.

Семнадцать звонков в первую ночь. Потом ещё двенадцать. Потом — голосовое.

Я, Александр Сорокин, человек, который никогда не извиняется первым, записал голосовое сообщение собственной жене. Не извинение — нет. Объяснение. Спокойное, взвешенное. «Аня, давай поговорим как взрослые люди. Ты погорячилась, я погорячился. Нам нужно сесть и обсудить ситуацию. Позвони мне».

Она не позвонила. Не прослушала. Не прочитала ни одного сообщения.

Тишина. Глухая, абсолютная, оскорбительная.

Двадцать четыре года я привык, что Аня отвечает. Всегда. На любой звонок, на любое сообщение, в любое время дня и ночи. Я мог написать ей из командировки в три часа утра: «Закажи мне билеты на семь тридцать» — и к семи билеты были в моей почте. Это не обсуждалось. Это было как закон гравитации: постоянно и незыблемо.

А теперь — тишина. И в этой тишине я слышу звуки, которых раньше не замечал.

Дом скрипит. Гудят трубы. Капает кран в гостевой ванной — оказывается, он капает уже месяц. Аня вызывала сантехника, а я не знал. Откуда мне знать? Я занимался бизнесом. Я зарабатывал деньги. Я делал важные вещи. А она делала неважные. Которые почему-то оказались важнее всех моих важных.

Нет. Стоп. Не надо так думать.

Она сама виновата. Она устроила этот цирк на приёме, она выставила наше грязное бельё перед Севцовым, Маликовым и Громовым, она уничтожила мою репутацию одним идиотским «тостом». Я строил это годами — связи, доверие, имидж, — а она сломала за три минуты. За три! Минуты!

Я ударяю кулаком по столу. Чашка подпрыгивает, кофе плещется на скатерть, Света жмётся к холодильнику. Коричневое пятно расползается по белому льну.

Аня бы уже бежала с салфеткой. Аня бы уже…

Хватит.

Вчера была встреча с Маликовым. Инвестиционный завтрак. Я готовился сам — без Ани, без её чёртовых инструкций, которыми она меня грузила перед каждой важной встречей. «Маликов любит говорить о лошадях — спроси про его кобылу Грацию». «Не заказывай красное вино — у него аллергия на танины». «Начни с комплимента его жене — она недавно похудела».

Я злился на это.

Без инструкций я пришёл на завтрак и первые десять минут не мог вспомнить, как зовут жену Маликова. Ирина? Марина? Оказалось — Карина. Маликов заметил. Ничего не сказал, но заметил.

Потом я начал презентацию, но вскоре понял, что цифры не сходятся. Я смотрел на экран телефона и не понимал, откуда взялась эта таблица.

Маликов слушал, кивал и всё больше хмурился. В конце завтрака он сказал «Александр, я подумаю» тем особым тоном, который означает «я уже подумал, и ответ — нет». Я знаю этот тон. Я сам его использую.

А позавчера — пресса. Журналисты из «Столичного вестника» — тоже, кстати, холдинг Громова — позвонили с просьбой о комментарии. Я должен был сказать что-то нейтральное, дежурное: «Это наше личное дело, мы решаем вопросы в семейном кругу». Аня написала бы мне текст, отрепетировала бы интонацию, предупредила бы о подводных камнях.

Вместо этого я ответил сам — и ляпнул: «Моя жена переживает непростой период, я отношусь к этому с пониманием».

«Непростой период». Как будто у неё климакс, а не я завёл любовницу.

Журналисты, разумеется, выдернули цитату из контекста, и к вечеру интернет пестрел заголовками: «Сорокин назвал свою измену “непроcтым периодом” жены». Комментарии были… лучше не вспоминать. Девяносто процентов на стороне Ани. Девяносто! Страна, которая обожает сплетни и ненавидит богатых мужиков, нашла себе нового героя. Героиню. Мою жену.

Или уже бывшую жену?

И тут же злюсь на это дурацкое сомнение. Я не хочу, чтобы она была бывшей. Я хочу, чтобы она вернулась. Не потому что люблю — хотя… нет, не об этом сейчас. Потому что без неё я будто без рук. Без правой, левой и ещё парочки, о существовании которых я даже не подозревал.

Звонит телефон. Лика.

— Сашенька, ты сегодня вечером свободен? Я забронировала столик в «Белуге». И мне нужна новая сумка, я её видела в ЦУМе. Ты бы умер, какая красота! Кожа — как масло. Всего триста двадцать тысяч.

Закрываю глаза и считаю до пяти.

— Лика, мне сейчас не до сумок.

— Ну, Са-а-аш! Ты обещал! Ты сказал, что когда всё уляжется…

— Ничего не улеглось! У меня Маликов отваливается, пресса полощет моё имя, как грязные трусы, и я…

— Ой, ну зачем ты кричишь? Я вообще-то тоже пострадала, между прочим! Твоя жена назвала моё имя перед всеми! Мне теперь стыдно в фитнес ходить! Девочки косо смотрят!

— Девочки. Косо смотрят, — повторяю я медленно.

— Да! И ещё мне нужны деньги на стилиста — я хочу сменить имидж, чтобы никто не узнавал. Может, перекраситься в блонд? Как думаешь?

Думаю, что год назад мне казалось, что Лика — это свежий воздух. Молодая, лёгкая, восторженная. Она смотрела на меня так, как Аня перестала смотреть лет десять назад — с обожанием, с придыханием, со словами: «Ты такой сильный, Саша! Такой неутомимый! Опытный! Никто из моих сверстников даже рядом с тобой не стоит!» Я повёлся, как последний дурак. Как старый кот, которому помахали мышкой на верёвочке.

А теперь мышка хочет сумку за триста двадцать тысяч и нового стилиста. И не может ни проверить презентацию, ни запомнить имя жены Маликова, ни завязать мне чёртов галстук.

— Лика, я перезвоню, — говорю и вешаю трубку.

Сижу за столом с пятном от кофе на скатерти и думаю.

Аня не отвечает на звонки. Не реагирует на голосовое. Карты я заблокировал в первую же ночь — думал, что через день-два она прибежит, потому что без денег нельзя.

Не прибежала.

Живёт у своих родителей, в их жалкой двушке, ест жратву из соседнего сетевого супермаркета и принципиально молчит.

Она ждёт, что я приду первым? Не дождётся. Я не буду унижаться. Я — Александр Сорокин. Я не бегаю за женщинами. Женщины бегают за мной.

Но, чёрт возьми, почему она не звонит?!

Набираю Егора. Не знаю, дома он или в универе.

— Да, пап?

— Ты где?

— На лекции собираюсь.

Врёт. Голос сонный.

— Спускайся, жду в кухне.

Егор появляется через час. Выглядит помятым — видимо, еле заставил себя глаза продрать, хотя время уже к десяти утра подходит. Двадцать лет, здоровый лоб, а живёт как амёба. Учится плохо, ни к чему не стремится. Только тусуется и девок на тачке катает. Тачку я купил. Деньги на его карте тоже мои. Как он диплом получит? Я понятия не имею. Раньше этим интересовалась Аня.

Опять Аня.

— Поедешь к матери, — говорю без предисловий.

Егор плюхается на стул и выкладывает на стол телефон. Собирается спрятаться от меня в сети, но я бью кулаком по столу, привлекая его внимание.

— Зачем?

— Затем, что она неделю не берёт трубку. Живёт у бабки с дедом. Играет в обиженную. Поедешь и объяснишь ей, что хватит дурить. Пусть возвращается. Мы всё обсудим, как взрослые люди.

— А чё это я? Это как бы ваши дела…

— Егор!

Он вздрагивает. Хорошо, хоть кто-то ещё реагирует на мой голос.

— Ты поедешь к матери, потому что ты её маленький зайка, и скажешь ей, что я готов всё решить. Мирно. Без судов и адвокатов. Пусть вернётся домой — и мы поговорим. У неё будет всё, как раньше. Карты разблокирую. Машину верну. Всё!

— А Лика? — спрашивает Егор.

Я смотрю на него. Он не спрашивает это с осуждением. Он спрашивает с прагматичным любопытством: Какова схема, пап? Маму возвращаем, а подружку куда?

— Это не твоё дело, — отрезаю. — Просто передай матери то, что я сказал. И добавь от себя, что ты по ней скучаешь. Это подействует. Она в тебе души не чает.

Егор пожимает плечами.

— Ладно. Поеду. Адрес бабушкин скинь, чтобы в навигатор забить, а то я наизусть не помню.

Он не помнит адрес собственной бабушки. Двадцать лет — и не помнит. Потому что всегда возил его туда я. Нет, не я. Аня.

— Ленина, восемьдесят три, — говорю и отворачиваюсь к окну. — Второй этаж. Квартиру хоть помнишь?

Егор уходит. Я остаюсь один в огромном доме, где неделю назад всё казалось идеальным.

Белые орхидеи завяли — никто не поменял воду. На каминной полке пыль. Одна из хрустальных люстр мигает — перегорела лампочка, и я не знаю, где Аня хранила запасные.

Иду в гостиную, сажусь в кресло и смотрю в потолок.

Она вернётся. Куда она денется? У неё ни денег, ни профессии, ни опыта. Она двадцать четыре года была моей женой — и ничем больше. Она без меня — никто.

Эта мысль должна успокаивать. Почему-то не успокаивает.