Глава 8

Глава 8

— У вашего мужа рейтинг узнаваемости вырос на триста процентов за ночь, — говорит Громов, и его голос звучит почти задумчиво. — Правда, в негативном ключе. Но как говорил один классик: неважно, что пишут, лишь бы фамилию правильно писали.

— Это не про моего мужа. Это про меня. Вы сделали из меня персонажа. «Истеричка или героиня» — это ведь ваш заголовок?

— Не мой лично. Редактора.

— Какая разница? Вы — владелец. Вы отвечаете за каждое слово, которое выходит под логотипом вашего холдинга. Или вы из тех боссов, которые «не в курсе», когда удобно не быть в курсе?

Пауза. Громов медленно выпрямляется в кресле. Полуусмешка наконец сползает с его лица. Он смотрит на меня уже по-другому. Не как на истеричку. Не как на жертву. Как на человека, который только что попал ему в нерв.

— Вы хотите, чтобы мы сняли материалы? — спрашивает он прямо.

— Я хочу, чтобы вы отозвали своих шакалов. Прекратили копать. Перестали звонить мне каждые три минуты с предложением «эксклюзивного интервью». Мне звонил ваш Хохлов сегодня утром. Предлагал деньги. За мою боль. Вы этим торгуете?

— Я торгую информацией, — отвечает Громов. — Это бизнес, Анна. Ничего личного.

— «Ничего личного». Любимая фраза людей, которые делают больно и не хотят за это отвечать. Мой муж так же говорит. Точнее, уже почти бывший муж.

Громов молчит. Барабанит пальцами по столу. Я замечаю, что пальцы длинные, сухие, без колец. Ногти коротко стрижены. Руки человека, который работает, а не позирует.

— Садитесь, — говорит он в третий раз.

Но теперь это звучит иначе. Не как приказ хозяина кабинета, а как приглашение к разговору.

Сажусь. Не потому, что он попросил, а потому что колени предательски дрожат и я боюсь, что это станет заметно.

— Допустим, я отзову «шакалов», как вы выражаетесь, — продолжает Громов, откинувшись в кресле. — Что это изменит? Информация уже в сети. Её подхватили десятки площадок. Я могу снять свои материалы, но остальные продолжат копать. И ваш муж… простите, бывший муж… наверняка уже работает со своими пиарщиками, чтобы развернуть историю в свою пользу. Через сутки вы будете не «героиней», а «неуравновешенной женой, которая сорвалась на приёме». Готовы к этому?

Я открываю рот — и закрываю. Потому что он прав. Чёрт возьми, он абсолютно прав. Я так сосредоточилась на своей злости к Громову, что не подумала на шаг вперёд. А Саша подумал. Саша всегда думает на шаг вперёд. Точнее, я думала за него. Но он наверняка у меня научился. Он далеко не дурак.

— Вижу, что не подумали об этом, — констатирует Громов, и в его голосе нет злорадства. Только сухая констатация.

— Подумала, — вру я. — Просто не успела… развернуть стратегию.

Зачем я это сказала? «Развернуть стратегию»? Откуда это вообще вылетело? Я домохозяйка, у которой единственная стратегия за последние двадцать четыре года — в какой последовательности готовить блюда на ужин.

Но Громов вдруг подаётся вперёд. Опирается локтями на стол и смотрит на меня в упор.

— Стратегию? — переспрашивает он. — Любопытно. И какую стратегию вы планируете развернуть, Анна?

Что-то в его взгляде — цепкое, испытующее — заставляет меня выпрямиться. Как будто он кинул мне вызов и ждёт: приму его или сдуюсь?

И я вдруг слышу собственный голос — уверенный, жёсткий, чужой:

— Для начала я бы пересмотрела вашу стратегию. У «Первой линии» охват два миллиона уников в сутки, а конверсия в подписку — меньше полутора процентов. Это мусорный трафик. Вы гонитесь за хайпом, за жёлтыми заголовками, за скандалами вроде моего — и получаете всплеск, который сдувается через три дня. Ваша аудитория приходит поглазеть и уходит. Не возвращается. Не платит. Не лояльна. Вы торгуете одноразовой информацией, а можете торговать брендом.

Я замолкаю. В кабинете тишина. Слышно, как за стеклом гудит город.

Откуда я это знаю? Откуда у меня в голове эти цифры, эти слова? Два миллиона уников — это я прочитала утром, пока листала статьи. Полтора процента конверсии — стандартный показатель для жёлтых порталов, я помню это… откуда? Из статьи, которую читала полгода назад в очереди к стоматологу? Из подкаста, который слушала, пока гладила Сашины рубашки?

Я не знаю. Но эти знания скопились внутри меня сами собой, как закатившееся в щель зерно, которое лежало в земле и ждало, когда его наконец польют.

Громов смотрит на меня, и впервые за весь разговор на его лице нет ни усмешки, ни снисхождения. Только голый острый профессиональный интерес. Так смотрят на чертёж, который может оказаться либо чепухой, либо изобретением.

— Вы серьёзно только что с порога разнесли бизнес-модель одного из приносящего мне прибыль изданий? — говорит он медленно.

— Я серьёзно только что сказала вам правду, которую ваши топ-менеджеры, видимо, боятся произнести, — отвечаю я. И сама удивляюсь, откуда во мне столько наглости.

Громов откидывается в кресле. Скрещивает руки на груди. Смотрит.

— У меня к вам предложение, Анна.

— Нет, — говорю автоматически. — Я не буду давать интервью. Ни за какие деньги.

— Никогда не говори никогда.

Пауза. Он берёт со стола распечатку с красным графиком, переворачивает чистой стороной вверх, достаёт ручку и пишет цифру. Двигает лист ко мне.

Я смотрю на цифру.

— Это что?

— Это сумма, которую я готов заплатить за эксклюзивное интервью. Разовая выплата. Плюс мы контролируем нарратив — никакой «истерички», только ваша версия, в вашей редакции. Полный контроль текста.

Я снова смотрю на цифру. Пять нулей, до шестого не хватает ровно тысячи. За одно интервью. За то, чтобы я села перед камерой и рассказала всей стране, как мой муж меня предал, а дети выбрали деньги.

Это больше, чем Саша давал мне на месяц «хозяйственных расходов». Копейки, но это решило бы проблему с жильём, с едой, с первыми месяцами новой жизни. Это — спасательный круг, который мне кидает человек, утопивший мой корабль.

— Нет, — говорю в третий раз.

Громов поднимает бровь.

— Почему?

— Потому что через неделю обо мне забудут, а репутация «бабы, которая выносит сор из избы на камеру» останется навсегда. Мне с ней жить. И моим детям.

Громов смотрит долго. Потом кивает. Один раз, медленно, как будто я только что прошла тест, о котором даже не подозревала.

— Хорошо. Тогда что вы хотите, Анна Сорокина? Вы пришли сюда не просто высказаться. Я вижу. Так чего вы хотите?

И я делаю то, чего сама от себя не ожидала. То, что ещё вчера показалось бы мне безумием. То, что наверняка покажется безумием ему.

— Работу, — говорю я. — Вам нужен свежий взгляд и свежий человек. Ваш текущий пиар — мусор. Я могу это исправить.

Тишина. Секунда. Две. Пять.

Виктор Громов медленно, очень медленно начинает смеяться. Не зло. Не обидно. Скорее изумлённо. Как человек, который нашёл бриллиант в куче мусора и не может поверить своим глазам.

— Вы пришли ко мне без резюме, в нелепой одежде, с опухшими глазами через сутки после того, как ваша жизнь развалилась — и просите должность директора по маркетингу моего холдинга?

— Директора холдинга?! А это функции директора?! — тараторю как идиотка. — Нет-нет! Я не прошу. Предлагаю. Это разные вещи.

Он перестаёт смеяться. Вглядывается в моё лицо — и я не отвожу взгляд. Не мигаю. Я сама не знаю, откуда во мне эта сталь. Может, она всегда была. Просто двадцать четыре года уходила на то, чтобы укреплять чужой фундамент.

— Вот что я вам предлагаю, — говорит Громов наконец. Голос деловой, без тени юмора. — Тестовое задание. Одна неделя. Вы готовите мне концепцию — как из «Первой линии» сделать не жёлтую помойку, а уважаемое издание с платёжеспособной аудиторией. С цифрами, с воронкой, с контент-планом. Через неделю приходите и презентуете. Если это будет чушь — я вас вежливо выставлю, и мы забудем этот разговор. Если нет…

— Если нет?

— Если нет — поговорим серьёзно.

Я встаю. Ноги всё ещё подрагивают, но теперь уже не от страха, а от адреналина.

— Неделя, — повторяю.

— Семь дней. Ни днём больше.

Поворачиваюсь к двери. Делаю три шага и останавливаюсь.

— Виктор Андреевич.

— Да?

— Отзовите своих шакалов. Пока я работаю над вашим проектом, мне не нужны журналисты под дверью.

Он молчит секунду, затем кивает:

— Договорились. С сегодняшнего дня «Первая линия» по теме Сорокиных не публикует ничего.

— Спасибо.

— Не за что. Это не одолжение. Это аванс.

Я выхожу из кабинета, прохожу мимо секретарши, захожу в лифт. Двери закрываются. И только здесь, в зеркальной коробке, мчащейся вниз с двадцать третьего этажа, я позволяю себе выдохнуть.

Руки трясутся. Всё тело трясётся. Я смотрю на своё отражение — выгляжу просто кошмарно — и думаю: что я только что сделала? Я, Анна Сорокина — домохозяйка без опыта, без единого дня работы за последние двадцать четыре года — только что выпросила тестовое задание у одного из самых влиятельных медиамагнатов страны.

Я сумасшедшая.

Или нет.

Достаю из кармана мамину иконку. Смотрю на неё. Вспоминаю мамины слова: «Ты сильнее, чем думаешь».

— Ладно, мам, — говорю вслух, и мой голос гулко отскакивает от зеркальных стен. — Проверим.

Лифт звякает. Первый этаж. Двери раздвигаются. Я прячу иконку обратно, расправляю плечи и выхожу в мартовский холод.

У меня есть неделя, телефон с парой скачанных книг по маркетингу и абсолютная, звенящая, пьянящая свобода.

Впервые в жизни я буду работать на себя.