Глава 7

Глава 7

Офис медиахолдинга «Первая линия» занимает три верхних этажа стеклянной башни в центре города. Я стою на тротуаре, задрав голову, и смотрю на логотип, который светится красным на фасаде. Буквы острые, хищные, как зубы. Подходящий дизайн для людей, которые зарабатывают на чужой боли.

На мне мамин длинный голубой пуховик — моё кашемировое пальто слишком тонкое для мартовского ветра, а из приличных вещей в чемодане только свитер и джинсы. Шубу я взять не додумалась. Выгляжу, мягко говоря, не как жена крупного бизнесмена.

Бывшая жена, поправляю себя. Бывшая.

Зеркало в ванной комнате родительского дома показало мне сегодня утром интересную картину: опухшие глаза, серое лицо, волосы, как солома. Так и поехала на разборки, потому что ни сил, ни времени на укладку не было. Я только замазала синяки под глазами, подкрасила ресницы, собрала волосы в пучок и решила, что сойдёт. Не на свидание иду.

Толкаю стеклянную дверь и захожу внутрь.

Холл — как из фильма про корпорации. Мрамор, хром, огромный экран на стене, где крутятся заголовки новостей. И первый же заголовок, который я вижу: «Скандал Сорокиных: новые подробности. Любовница оказалась бывшей сотрудницей компании мужа». Подробности, которых я не знала. Они уже копают глубже. Роют мою жизнь, как могилу.

Стискиваю зубы и иду к стойке ресепшена.

Меня встречает девушка лет двадцати пяти — ухоженная, с идеальным каре и ногтями цвета «пыльная роза». Смотрит так, как официантки дорогих ресторанов смотрят на случайного прохожего, который зашёл спросить дорогу.

— Добрый день. Чем могу помочь?

— Мне нужен Виктор Громов.

Пауза. Девушка моргает, как будто я попросила аудиенцию у папы римского.

— У вас назначена встреча?

— Нет.

— К сожалению, без предварительной записи…

— Передайте ему, что пришла Анна Сорокина. Та скандальная жена политика и бизнесмена Сорокина, на которой его портал сейчас делает трафик.

Девушка снова моргает, но в её глазах мелькает узнавание. Она меня узнала. Конечно узнала — моё лицо с вчерашнего вечера не слезает с главной страницы её родного сайта.

— Одну минуту, — говорит она и берёт трубку внутреннего телефона.

Я стою и жду. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно на весь холл. Руки засовываю в карманы маминого пуховика, чтобы не было видно, как они дрожат. В правом кармане — иконка. Сжимаю. Острый уголок рамки впивается в ладонь. Больно. Хорошо. Привычно.

Секретарша кладёт трубку и смотрит на меня с плохо скрываемым любопытством.

— Двадцать третий этаж. Вас встретят.

Лифт едет наверх бесшумно, только цифры этажей сменяются на табло. Я смотрю на своё отражение в зеркальной стенке. Ужас, летящий на крыльях ночи — иначе меня сейчас не назвать.

А знаете что? Плевать. Я не на кастинг пришла.

Двери раздвигаются. Двадцать третий этаж. Ещё один ресепшен, ещё одна девушка — постарше, построже, в очках и с гарнитурой в ухе.

— Анна Сорокина? Виктор Андреевич освободится через десять минут. Присаживайтесь, пожалуйста.

— Я постою.

Десять минут. Он заставляет меня ждать. Старый приём — я его знаю, Саша пользовался им постоянно. Заставить человека подождать, чтобы он почувствовал себя просителем. Чтобы размяк, занервничал, потерял запал.

Не на ту напал.

Стою и разглядываю стену. На ней — обложки изданий холдинга. «Первая линия», «Бизнес-ревью», «Столичный вестник», ещё какой-то глянец. Между ними — фотографии: Громов жмёт руку кому-то из правительства. Громов на какой-то премии. Громов с кубком на яхтенной регате.

На каждом фото — одно и то же выражение лица. Не улыбка, а полуусмешка. Как будто он знает что-то, чего не знают остальные. И это что-то его бесконечно забавляет. Красивый, матёрый, но… пустой. Одинокий.

Двенадцать минут. Не десять. Я засекла.

Дверь кабинета наконец открывается. Из неё выходят двое мужчин в костюмах — видимо, топ-менеджеры. Один из них бросает на меня быстрый взгляд и отворачивается. Тоже узнал.

— Виктор Андреевич ждёт вас, — говорит секретарша.

Я делаю глубокий вдох, выпрямляю спину и захожу.

Кабинет огромный. Панорамные окна — весь город как на ладони. Минимум мебели. На столе два монитора, стакан с кофе и стопка распечаток. На верхней распечатке я вижу график с красной линией, уходящей резко вверх. Рядом заголовок: «Трафик за 12 часов. Сорокины». Красная линия — это я. Моя боль, переведённая в цифры.

Виктор Громов сидит за столом. Нет — полулежит в кресле, откинувшись назад, как человек, которому принадлежит не только этот кабинет, но и всё здание. И, возможно, квартал.

Он выглядит иначе, чем вчера на приёме. Вчера был в идеальном костюме, гость среди гостей. Сегодня — тёмная водолазка, закатанные рукава, волосы чуть растрёпаны. Небритость. Не неряшливая, а та, которую мужчины носят нарочно, зная, что она им идёт.

Лет сорок пять, может, сорок семь. Жёсткие черты лица, контрастирующие с ресницами светло-серые глаза, в которых плещется та самая полуусмешка, как на фотографиях в коридоре. Только вживую она раздражает в десять раз сильнее.

— Анна Сорокина, — произносит он, не вставая. Голос низкий, спокойный. — Признаюсь, не ожидал вас увидеть так скоро. Садитесь.

— Я не за этим пришла, — говорю с порога. Голос звенит от злости, и я даже не пытаюсь это скрыть. — Вы были вчера на приёме в моём доме. Как гость. Ели мою еду, пили моё вино. А сегодня утром мою жизнь обсуждает вся страна — благодаря вашему порталу. «Первая линия» — это ведь ваше детище?

Громов чуть наклоняет голову. Изучает меня — я физически чувствую, как его взгляд проходится по мне. Мамин пуховик. Джинсы. Кроссовки. Хвост. Он ждёт, что я сейчас расплачусь. Или начну умолять. Или устрою истерику брошенной жены.

— Моё, — подтверждает он спокойно. — Присаживайтесь всё-таки. В ногах правды нет.

— В ваших статьях её тоже мало, — отвечаю я и остаюсь стоять. — Вы просто закинули новость.

— Анна, вы же понимаете, что это мой бизнес.

— Я понимаю, что вы используете мою трагедию для трафика. Вот этого, — я киваю на распечатку с графиком. — Красивая линия, правда? Круто идёт вверх. А за этой линией — моя семья. Мои дети. Мои родители, к которым сегодня утром подошла соседка в магазине и ткнула телефоном в лицо.

Что-то в его глазах неуловимо меняется. Полуусмешка пока на месте, но в зрачках мелькает… интерес? Удивление? Он явно не ждал такого напора.