Глава 18

— Я… я не лгу, лорд Фенрис, — лепечет Элара, и в ее голосе звенят слезы. — Госпожа действительно неважно себя чувствует. Она… она очень изменилась после… Она обещала встретиться с вами скоро, я передала вашу просьбу!

— Изменилась? — голос Фенриса сочится ядом. — Она не могла так измениться! Она стала слабой, сентиментальной. Этот ублюдок-генерал сломал ее? Не смеши меня. Думаешь, я поверю, что она убивается из-за какого-то мужчины? Для нашей госпожи этот дракон — лишь пыль на пути к великой цели, помеха, которую скоро устранят. Что ты скрываешь⁈ Говори, или я вырву твою лживую душу через глотку!

Я осторожно, миллиметр за миллиметром, выглядываю из-за дверного косяка.

Библиотека залита ярким утренним светом, который пробивается сквозь высокие арочные окна. Пылинки танцуют в солнечных лучах, оседая на корешках древних фолиантов. Воздух густой, пахнет старой кожей, пергаментом и чем-то еще, едва уловимым — запахом тления, который я теперь безошибочно узнаю.

Они стоят в центре зала, между стеллажами, уходящими под самый потолок. Съежившаяся, бледная, похожая на испуганного мышонка, Элара. А перед ней высится Фенрис.

Я вижу его впервые.

Молодой мужчина с темными, спутанными волосами и тревожно-спокойными, почти черными глазами, в которых не отражается утренний свет. Они словно впитывают его. Он одет в строгие, темные одежды адепта какого-то культа, и вся его фигура воплощает аскетичную, голодную угрозу.

Это он. Тот, кто прислал амулет. Тот, кого так панически боится Элара. Верный ученик ведьмы.

— Я ничего не скрываю! — всхлипывает служанка, отступая на шаг. — Она просто… скорбит. По-своему.

Фенрис издает низкий, шипящий смех, лишенный веселья.

— Скорбит? Наша госпожа? Она бы сплясала на костях той драконьей подстилки, а не лила по ней слезы! Нет. Здесь что-то другое.

Он не угрожает ей физически. Он просто смотрит. И этот взгляд, пустой и всепоглощающий, страшнее любого занесенного кулака.

Элара ломается под этим взглядом. Ее воля вот-вот обратится в прах.

— Я… я не знаю, — шепчет она, и это уже не ложь, а капитуляция.

Фенрис отворачивается от нее, словно теряя интерес. Он подходит к огромному глобусу, стоящему в углу, и медленно проводит по нему пальцем, оставляя в пыли темную борозду.

— Глупая девка. Ты видишь лишь верхушку айсберга. Думаешь, все это — жалкие дворцовые интриги? Борьба за трон? Любовный треугольник?

Он поворачивается, и в его черных глазах вспыхивает безумный, пророческий огонь. Он говорит уже не с Эларой. Он проповедует.

— Это все пыль. Иллюзия, созданная драконами для контроля. Их мировой порядок — это гнилая клетка. Их любовь — оковы. А мы… мы несем свободу.

Мороз пробегает по коже.

Кто мы? О ком он говорит?

Я слушаю Фенриса, и ледяные пальцы страха сжимают мое сердце. Передо мной не просто заговорщик. Он настоящий, обезумевший фанатик.

— Старая, прогнившая Империя должна сгореть, чтобы дать рождение чему-то великому, — продолжает он, и его голос крепнет, наполняется силой, от которой вибрирует воздух. — Скоро Печать совсем ослабнет, и Врата Хаоса откроются. Этот мир будет очищен от скверны и слабости. И это будет не уничтожение, Элара. Это будет великое Очищение.

Очищение?

Слово эхом отзывается в черепе, и перед глазами на мгновение вспыхивает картина — не мой маленький, личный костер, а весь мир, объятый пламенем. Города, обращенные в пепел. Реки, кипящие от жара. И миллионы криков, сливающихся в один предсмертный вой.

Я понимаю, что Рагнар, со всей его мощью, со всей его армией, не видит и сотой доли настоящей угрозы. Он борется с политическими интригами, с предательством, с собственной виной. Но он не видит безумный культ перед носом.

Я хочу бежать. Убраться из проклятого королевского замка, из мира, который катится в бездну.

Фенрис смотрит на Элару, которая дрожит так, что едва стоит на ногах.

— Ты боишься? — спрашивает он почти с нежностью. — Не бойся. Это будет прекрасно. Красота абсолютного порядка Хаоса. Когда все иллюзии сгорят, останется лишь истина. И мы будем стоять по правую руку от Госпожи Лиран, когда это свершится.

Госпожа. Лиран.

Он говорит о ней так, словно она божество. Это не просто преданность. Это поклонение.

Фенрис возвращает взгляд к Эларе, и его глаза наливаются гневом:

— Ты будешь следить за госпожой Лиран. Будешь докладывать мне о каждом ее слове, каждом вздохе, каждой книге, которую она возьмет в руки. Чтобы я понял, что с ней не так.

Я уверена, что Элара согласится, но к моему большому удивлению служанка находит в себе силы, чтобы возразить.

— Я… я не буду, лорд Фенрис, — ее голос дрожит, но в нем впервые появляется сталь. — Я не буду шпионить за своей госпожой.

Фенрис замирает, а затем медленно поворачивается к ней. Его лицо не меняется, но холод, исходящий от него, становится почти осязаемым.

— Что ты сказала?

— Я служу леди Лиран, — лепечет Элара, отступая на шаг, но не опуская глаз. — А не вам.

Она готова упасть в обморок от собственной смелости, но не отступает. И я понимаю, что я только что обрела первого, самого неожиданного союзника.

— Глупая, верная мышь, — шипит Фенрис. Его ярость не выплескивается криком. Она обращается внутрь, становясь плотной, концентрированной тьмой. — Ты сделала свой выбор.

Элара молчит, и вдруг ее испуганные серые глаза, полные слез, натыкаются на… мою тень в дверном проеме. Она медленно их поднимает…

Наши взгляды встречаются.

Время останавливается.

Она видит меня. Она знает, что я здесь. Она знает, что я все слышала.

Я, не думая, инстинктивно прижимаю палец к губам, прошу ее молчать.

И она… она понимает.

Внезапно Фенрис застывает, склонив голову набок, словно к чему-то прислушиваясь. Я вжимаюсь в стену, сердце замирает.

Волна могильного холода исходит от него, растекаясь по библиотеке невидимым туманом.

Я чувствую, как она лижет каменный пол, стеллажи, как она окутывает дрожащую Элару. Холод добирается до дверного проема, и я чувствую, как он натыкается на невидимый барьер моего тепла, моей жизни. Он спотыкается.

Фенрис медленно, очень медленно поворачивает голову в мою сторону. Его черные глаза сужаются, фокусируясь не на мне, а на пустоте, за дверью, за которой я прячусь. Он не видит меня. Он чувствует.

— А вот это… — его губы кривятся в хищной усмешке, — уже интересно. Зачем же госпоже прятаться в собственном доме?

Бежать некуда. Ловушка захлопнулась.

Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и, вложив в лицо всю холодную надменность, на какую способна, выхожу из тени на яркий утренний свет.