Глава 19

— Госпожа, — цедит Фенрис Лют, и его уста кривятся в подобии улыбки. — Вы решили почтить нас своим присутствием. А мы тут как раз разбираемся с воровкой.

Он хватает Элару за волосы, и голова девушки дергается назад с такой силой, что я слышу тихий, болезненный хруст. Ее лицо, белое как пергамент, искажается от боли и ужаса.

— Ты украла его, — шипение Фенриса впивается в уши, как ядовитое жало. — Ритуальный нож. Признайся, где он? Ты знаешь какое наказание ждет тебя? Казнь!

Ложь.

Я чувствую ее так же остро, как чувствую холод, исходящий от безумца. Могильный, высасывающий жизнь холод.

Фенрис не ищет нож. Он наказывает Элару за неповиновение. За то, что она отказалась шпионить за своей госпожой. За то, что выбрала меня.

Ярость, горячая и чужая, поднимается изнутри, требуя выхода. Это магия Лиран, ее сила, но гнев мой. Мой собственный, праведный гнев, который я так долго давила в себе, будучи слабой, бесправной Айлин.

Но я больше не она.

Я расправляю плечи, вкладываю в лицо всю ледяную надменность, на какую способна. Каждый мускул моего нового тела напряжен, как струна, готовая лопнуть.

Переступить через собственную мягкость, через привычку прятаться и молчать, все равно что шагать по битому стеклу.

Но я иду.

— Оставь ее.

Мой голос звучит в густой тишине библиотеки, как удар колокола. Низкий, властный, чужой.

— Я сказала, оставь ее, — повторяю я, делая шаг из тени в полосу солнечного света. Пылинки, танцующие в луче, кажутся золотыми искрами. — Нож у меня. Я взяла его сама.

Ложь. Еще одна. Но она звучит уверенно.

Я понятия не имею, о каком ноже идет речь, но сейчас это неважно. Важно то, как Элара смотрит на меня. С благоговением и надеждой.

Фенрис разжимает пальцы. Элара отшатывается от него, потирая голову, и прячется за стеллаж, не сводя с меня испуганных, благодарных глаз.

— Вы? — в голосе Фенриса проскальзывает первое сомнение. — Но зачем он вам? Ритуал подпитки еще не скоро.

Какой еще ритуал, к бездне?

— Мои планы тебя не касаются, Фенрис, — отрезаю я, подходя ближе. Я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза, в голодную пустоту. — Запомни раз и навсегда: она — моя служанка. Ее верность принадлежит мне. И наказывать ее могу только я. Ты понял?

Я останавливаюсь в шаге от него, вторгаясь в его личное пространство. Холод, исходящий от ученика Лиран, становится почти осязаемым, но я не отступаю. Я чувствую, как его темная аура натыкается на невидимый барьер моего тепла, моей живой души, и отступает.

Фенрис молчит, изучая мое лицо. Он ищет трещину. Ищет слабость. Но не находит.

Он склоняет голову, и его подобострастная поза не вяжется с той угрозой, что исходила от него мгновение назад.

— Простите, госпожа. Я превысил свои полномочия. Я лишь беспокоился о вас. О нашей великой цели.

Тупой фанатик. Безумный культ и его странная цель. Как он сказал? Открыть Врата? Неужели они и правда могут представлять угрозу?

— О цели позабочусь я, — ледяным тоном отвечаю ему. — Твое дело — исполнять приказы. Элара, иди.

Служанка, не веря своему счастью, кланяется и почти бегом исчезает из библиотеки. Мы остаемся одни.

И тут Фенрис меняется на глазах. Угроза исчезает, уступая место фанатичному, почти религиозному восторгу.

— Вы великолепны, госпожа, — шепчет он, и в его черных глазах загорается огонь. — Ваша ярость… она прекрасна. Я уж было подумал, что дракон сломал вас, что его скорбь заразила вас своей слабостью.

Он подходит еще ближе, и от него пахнет сухими травами и привкусом тлена.

— Кстати, о нем. Новости летят быстро. Лорд Кейран добился своего. Совет вынес официальное обвинение генералу Рагнару. В хладнокровном убийстве его бывшей жены.

Он произносит это с такой злорадной усмешкой, что меня пробирает дрожь. Он наслаждается падением Рагнара. Наслаждается тем, как его втаптывают в грязь политические противники.

Я молчу, изо всех сил стараясь сохранить непроницаемое выражение на чужом лице.

А внутри все ликует. Черное, ядовитое, обжигающее торжество.

Так тебе и надо, генерал.

Обвинение в убийстве? Мало!

Слишком мало за то, что ты сделал.

Ты сжег меня. Живьем. Своими собственными руками, прошептав о доверии.

Пусть теперь тебя разорвут на части придворные шакалы. Пусть твое имя втопчут в грязь. Пусть ты будешь мучиться каждой секундой своего падения, как я мучилась в твоем пламени.

Это не несправедливость. Это — начало расплаты.

— Глупец получит по заслугам, — продолжает глумиться Фенрис. — Он думал, что может играть с силами, которых не понимает. А теперь он останется один, опозоренный, лишенный всего. И тогда… тогда путь для нашего дитя будет свободен.

Слова режут слух.

— Нашего? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Фенрис ошарашенно смотрит на меня.

— Конечно, нашего! — его голос звенит от пророческого восторга. — Все для нашего великого дела! Для которого нам нужно ваше дитя. Оно принадлежит будущему, которое мы построим на костях прогнившего мира!

Он говорит о живом существе, как о вещи. О ритуальном предмете. Как можно использовать дитя для своих мутных, кровавых дел?

Рагнар зачал ребенка в этом теле, не подозревая что у Лиран есть какие-то свои цели на него.

Но это ни на каплю не уменьшает его вины за то, что он переспал с ведьмой, за то, что так жестоко, публично обошелся со мной.

Боль от его предательства никуда не делась. Но этот ребенок… он не виноват. И я не позволю безумцам превратить его в жертву.

— Как он? — Фенрис опускает взгляд на мой живот, и его лицо принимает выражение благоговейного трепета. — Он силен, госпожа? Вы чувствуете, как его голод растет?

Я инстинктивно делаю шаг назад, прикрывая живот рукой.

— Не лезь не в свое дело, — мой голос срывается, в нем звучит неприкрытая угроза.

Я снова переигрываю. Лиран не стала бы так защищать плод. Она бы говорила о нем, как об инструменте.

Фенрис замирает. Его лицо темнеет.

Он снова видит во мне не свою госпожу, а чужачку?

— Простите, — его голос становится тихим, испуганным. — Простите, я… я снова вас разгневал. Я не хотел. Я лишь хотел служить.

Фуххх, вроде пронесло. Все в порядке.

И тут происходит то, к чему я не готова.

Фенрис опускается на колени. Он шарит рукой под своей темной мантией и извлекает оттуда… плетку. Тонкую, из нескольких кожаных ремней, с металлическими шипами на концах.

— Я готов, госпожа, — он протягивает ее мне, склонив голову так низко, что его лоб почти касается пола. — Я жду вашего наказания. С нетерпением.

Мои глаза лезут на лоб. Я смотрю на него, распростертого у моих ног, на эту плетку в его руке, и чувствую, как к горлу подкатывает тошнота.

Что это? Что за больное, извращенное поклонение?

Он ждет. Воздух в библиотеке звенит от напряжения. Он ждет, что я возьму эту вещь и ударю его. Что я причиню ему боль. И это, для него, будет высшим проявлением моей власти и его преданности.

Я не могу.

Меня выворачивает наизнанку от омерзения.

— Вон, — шепчу я, и мой голос похож на сдавленный хрип.

Он не двигается.

— Вон отсюда! — кричу я, и мой голос срывается на фальцет.

Фенрис поднимает на меня глаза, и в них плещется щенячье разочарование и боль. Он не понимает. Его богиня отвергла его жертву.

Он медленно поднимается с колен, все еще сжимая в руке плетку. Он не произносит ни слова, лишь смотрит на меня взглядом побитой собаки, а затем, шаркая, направляется к выходу.

Он уходит, скуля и бормоча извинения, а я остаюсь стоять посреди библиотеки, и меня трясет.

Я смотрю на свои руки. Руки, которые только что держали власть над этим безумцем.

И мне страшно. Страшно от той тьмы, в которую я погружаюсь сама того не желая.