Глава 14

Данил весь день не сводит с меня глаз. Он настороженно следит за мной и постоянно о чем-то думаю. Я же стараюсь сделать вид беззаботный и обыкновенный. Но кажется, плохо получается.

Да и, пора начинать осуществлять свой план.

– Прекрати, – прошу его, когда он в очередной раз зависает на мне.

– О чем ты?

– Быть таким. Следишь будто.

Убираю покрывало с дивана и застилаю новое.

– Почему тебе моя забота всегда кажется какой-то искаженной?

– Потому что ты напираешь ею на меня. И чем больше ты это делаешь, тем сильней мне приходится тебя отталкивать.

– А если попробовать принять? Яна, я ведь стараюсь.

– А я стараюсь тоже, быть такой, как надо.

– Как надо? А какой надо? Ты хотя бы помнишь себя, такой, когда я тебя встретил?

Его вопрос ставит меня в тупик.

– Нет, не помню.

– А я помню. Свободная, счастливая, яркая, но сияющая для меня одного. Ты была готова творить и вытворять. Часто говорила глупости и пыталась понравиться. Хотела быть взрослей. Но оставалась при этом собой.

Когда он заканчивает, я уже вовсю плачу, потому что той девчонки давно нет. Она осталась погребена отныне. Все, что я делала, я применяла на себя роль какой-то другой женщины. Подстраивалась. И видимо, была в этом неправа.

– Зачем тебе та девушка? Она не была готова ни к чему, что сейчас есть.

– Да, не была. Но она оставалась честна со мной и что важнее всего с собой. Ты хоть помнишь, кто первым заговорил о свадьбе, о кольцах и детях?

– Откуда мне такое помнить?

Нервничаю, относя вещи в стирку.

Но Данил идет за мной по пятам, зная, что я хочу убежать.

– Ты. Ты была той, кто об этом заговорил. Я был уверен, что ты не готова. Я черт возьми знал, но, скорее всего, уже тогда ты стала играть, не так ли? Притворяться. Зачем?

– Отстань, – хочу выйти из ванной.

Он не позволяет. Зажимает у стиральной машинки и мне приходится посмотреть на него.

– Потому что я всегда делала то, что делают другие. Я повторяла за ними. Я хотела быть в тусовке, а это означало совершать глупости. И я совершала. Самые разные. Но потом я увидела другие примеры. Те, в которых девушки в двадцать один выходят замуж, а в двадцать два рожают первого ребенка. Имеют образование и мужа. У них есть дом и счастливая семья. И мне захотелось этого. Я была уверена, что это для меня. Была уверена, что смогу.

– И что ты скажешь, спустя время? Ты смогла?

– Ты скажи, – толкаю его в грудь.

Он смотрит на меня долгим требовательным взглядом и не ответив уходит из комнаты, оставляя одну, с невысказанным ответом, который мы оба знали.

И это так сильно бьет меня изнутри, режет до крови.

Боль, что я причиняю ему, убивает меня саму… Но иначе, мне не уйти отсюда так просто. Иначе  это покончит со всеми нами окончательно, а сокрушить это должно одну меня.

Ночью я ложусь в постель одна. Данил работает до глубокой ночи. А я уснуть никак не могу.

Тело сотрясает от мыслей, которые одна хуже другой, но я стараюсь удерживать их в клетке. Словно какое-то извращение. Ужасная пытка.

Когда муж возвращается, я делаю вид, что сплю, а когда обнимает меня со спины и зарывается в мои волосы на затылке своим лицом, я беззвучно плачу.

Это так странно, слышать о том, что люди совершают ошибки и сожалеют о них, когда ничего не изменить и попасть в эту ловушку жизни и собственных слабостей. Это странно да. Но до чего же это страшно.

Страхи пожирают тебя, пируют тобой. А ты молчишь и позволяешь им это, потому что разожгла адское пламя для себя самой ты.

И ладно бы это все коснулась тебя одну, но цепная реакция оказывается часто неизбежна.

Я просыпаюсь рано утром. Готовлю для Данила блины и оставляю их, накрытыми на столе. Сама же собираю Иру и саму себя, чтобы пойти в больницу.

Два часа уходит на врачей и прививки. Затем я еду в клинику и сдаю ее кровь на ВИЧ. Анонимно.

Мы возвращаемся к десяти. Муж встречает с улыбкой, стараюсь ответить. Сложно выходит.

– Как там дела у Ириски?

– Нормально. Все в пределах ее возраста. Там такое дело, Данил, сказали сдать кровь всем. Какое-то новое правило для семей с малышами до года.

– Кровь?

– Да. Общий анализ, сахар и на ВИЧ.

– Я же сдавал перед вашей выпиской. И флюру делал.

– А я о чем и говорила педиатру. Она мне: «Приказ Министерства».

– Ну ладно, – пожимает плечами улыбаясь дочери, а я выдыхаю. – Ты сдала?

– Ага, сразу же.

– Ну, значит, и я сдам.

– А может, погуляем пройдемся?

Он смотрит на меня с какой-то надеждой в глазах и улыбнувшись кивает.

– Сейчас оденусь.

– А я пока что смесь Ире приготовлю с собой.

Стоит ему скрыться в дверях спальни, как я чуть ли не падаю на пол от нервной дрожи во всем теле.

С трудом иду на кухню и управляюсь с питанием дочери, к тому моменту, как Данил уже готовый ждет меня у дверей.

Мы выходим на улицу, и я стараюсь держать направление в сторону лаборатории, ближайшей к нашему дому. Их в городе уйма.

Я даже не успеваю ему предложить вариант сдачи анализа тут, как Даня сам говорит об этом.

– Слушай, не хочу тащиться в эту больницу и в этих очередях сидеть. На общий всегда километровая колонна.

– Ага, мы потому так долго и были там. И хоть бы кто пропустил меня с ребенком маленьким.

– Пошли. Я лучше заплачу и все.

Все внутри обмирает, когда это происходит.

Пока муж уходит в процедурный кабинет, я даю свой телефон для результатов, и мою почту.

Не передать словами, что творилось со мной эти сутки.

Те переживания на свой счет казались далекими. Эти двадцать четыре часа каждой минутой делали меня будто старее.

Все валилось из рук. Поднялась температура, и общее недомогание стало сильней влиять на концентрацию. Однако… оно того стоило.

Сначала мне пришла смс с лаборатории, где сдали кровь Иры. И запершись в туалете, я рыдала от счастья, что моя девочка здорова.

Потом то же самое было со мной, когда узнала результаты Данила.

Это же означало и то, что мне пора уходить.

Когда наступает ночь, и Ира просыпается в плаче, я иду в детскую, оставив открытой двери и в нашу спальню, и в детскую.

Стоит ей увидеть меня, она тут же затихает. Она ждет, что ее мама возьмет на руки, успокоит и поцелует.

А я просто смотрю на нее в эти мокрые от слез глазки и не могу поверить, что мне приходится это сделать.

– Прости меня, доченька. Умоляю… У меня заготовленных речей. У меня нет даже плана. Но все, что я сделаю дальше ради тебя и твоего папы.

Мой голос начинает дрожать, и она переворачивается на живот, пытается поднять попу и сесть, но у нее не выходит.

Я не выдерживаю и беру ее на руки. Впервые прижимая к себе так крепко с того момента, как узнала, что больна.

– Я плохо показывала тебе свою любовь. Обижала не раз твоего отца и была отвратительной мамой и женой. Поэтому плата за это стала такой высокой. И если бы я только могла, если бы могла, то все исправила. Но моя глупость и безрассудство затмили разум. Я так сожалею о том, что сделала, дочка… И наверное, никто мне не поверит, но эта боль не сравнима ни с какой другой. Я люблю тебя, – прижимаюсь губами к ее голове ложу обратно.

Как и ожидалось она начинает сразу плакать и кричать. Что не оставляет равнодушным Данила.

Он входит в комнату в тот момент, когда я смотрю на нее и пытаюсь запомнить ее в тысячный раз.

Муж стоит взлохмаченный и сонный. Непонимающим взглядом обводя меня и дочь.

– Эй, ну что тут? Ян?

Я смотрю на него и слезы снова наворачиваются на мои глаза.

– Милая, она ведь плачет…

Он поднимает ее на руки и качает, успокаивая. Затем стоит ей успокоиться, подходит ко мне, но я быстро ухожу не в силах смотреть на него.

Стою за стеной в спальне и слышу, как он ходит. Как говорит с ней.

Мне в мужья попался идеальный мужчина. А ему досталась самая худшая из женщин – я.

– Отлично. Мы готовы спать?

Я выхожу из своего укрытия и прохожу снова в детскую.

Данил кивает, чтобы я оказалась ближе, но я держу расстояние.

– Что с тобой?

Как бы я хотела ответить на этот вопрос раньше. До всех тех глупостей, что натворила.

Закрываю глаза, и он все же касается моей щеки пальцами.

– Милая, в чем дело? Поговори со мной.

Он прав. Пора.

Делаю несколько глубоких вдохов и говорю.

– Я подаю на развод, Данил.

Не успеваю сдержать слезы, и они катятся по щекам.

Я быстро ухожу из комнаты, боясь его вопросов. Боясь смотреть в его глаза и видеть, что сотворила со всеми нами.

– Ты сказала, подаешь… В каком смысле, Яна? – его голос сломленный, и выдает ужас.

– Я подаю на развод и отдаю полную опеку тебе, – отвечаю как могу твердо, а затем закрываю дверь в спальню и скатываюсь по стене на пол бесформенной лужей предательства.

***

Я песчинка в пустыне туманной,

И молекула в группе людей.

За любовь я платила обманом,

А за страх плачу бегом теперь.