Глава 35

Первая мысль – бежать.

Сделать вид, что она обозналась. Но я все равно стою на месте и смотрю на девушку.

В голове возникает мысль, что это отличная возможность узнать женщину, которую так любит моя дочь… Возможно, сделать это для того, чтобы снова прочувствовать боль того, что упустила.

Я оставляю зависть на заднем фоне, но глаза все равно слезятся.

Потому что это она будет с моей девочкой всю жизнь…

Она уже встречает ее из школы и имеет возможность целовать на ночь. И она узнает о ее первой любви. Скажет напутственные слова перед экзаменами… Меня не будет ни в одном из этих моментов и сотни других.

И я так хочу ее ненавидеть. Я так хочу… Но вытаскиваю из себя ту самую благодарность за ее любовь, за ее нежность к моей дочери. Потому что… потому что это правильно, даже если сопротивляется мое сердце.

Я поворачиваюсь боком и дрожащей рукой стираю все-таки накатившие слезы.

– Здравствуй, – отвечаю несмело.

– Поговорим? Ты не против? – снова говорит она.

– Конечно.

– Там лавочки и есть тень, – указывает в то место, где я часто жду их приезда, чтобы посмотреть со стороны на дочь.

Киваю и первой направляюсь туда.

Мы садимся неблизко. Мы не подруги. Даже если во мне живет благодарность. Там рядом злость и ярость, на нее и все живое. Но это только моя беда, а не тех, кто не виновен.

– Я рада, что выпала возможность с тобой пообщаться.

– Почему?

– Ты мать Иры. Я не могла не желать этого разговора.

– Ты не похожа на ту, кто станет злорадствовать.

– Потому что я этого и не хочу. Ты права. По большей части я хотела, чтобы ты знала, кто я. И была уверена, что я о ней позабочусь.

Ее слова дают понять откровенно, что Данил ей все рассказал. Разумеется. Он такой.

– Ты должна меня презирать, а не… вот это все, – склоняю голову, чтобы ком в горле не давил так сильно.

– Я не прошла твой путь твоими ногами, я не могу брать на себя ответственность за осуждение твоих поступков, Яна.

Медленно поворачиваю голову и смотрю на девушку, не понимая ее до конца. Не понимая ее сути, неужели она вот такая вся: хорошая, милая, добрая, лишенная корысти и подлости?

– Ты что, святая?

На мой вопрос она смеется.

– Вряд ли. Я просто не беру на себя сверх меры. Я же просто человек. И мне искренне жаль, что у тебя все так в итоге вышло.

– Сейчас, должно быть, какое-то «но», не так ли?

– Я думала, говорить ли это «но».

– Скажи. Ты здесь для этого. Завтра возможности такой может и не быть.

– Что ж… Но я люблю Иру и Данила, – киваю, понимая ее. – И я бы хотела оградить ребенка, по большей части от боли. Ее срыв… Яна, это было очень эмоционально, а ей всего восемь. Поверь, ты бы не хотела этого видеть.

Внутри растекается огонь, который сжирает все, и я срываюсь, не в силах сдержать свои собственные эмоции.

– Ты вся такая из себя сидишь тут… Имеешь все, что было моим… Моим… Я просто хотела… На секунду… Чертову секунду, – снова стираю соленую влагу с глаз рукавом. – Пошла ты… И вся эта жизнь… Будь оно все проклято.

Опускаю голову на ладони, упираясь локтями в колени и не сдерживаясь, плачу.

Мои срывы стали чаще. Самочувствие тоже постепенно ухудшается. И я все быстрей устаю от самых простых физических нагрузок.

Я чувствую прикосновение к плечу и резко дергаюсь в сторону.

Я отвыкла от всего этого. Словно дикарка. Но пока болезнь пожирала меня, я приучилась обходиться без сочувствия, без каких-то контактов, даже если это простое поглаживание по спине. Мама единственная, кого я обняла за долгое время.

Этот страх заразить других, все еще во мне. Пусть сейчас и на лекарствах. Дочь, я бы и через одежду ни за что не коснулась.

– Мама, – слышим мы обе и резко оборачиваемся к спешащей к нашей лавочке малышке.

Дыхание сбивается… потому что я представляю, как она говорит это мне.

Но ее глаза смотрят на другую, и я порываюсь уйти отсюда. Однако Вика опускает ладонь на мое колено.

– Я лучше пойду.

– Не нужно… Она не знает, как ты выглядишь, – затем закрывает на секунду глаза, словно переводя дыхание, и поворачивается к Ириске. – Что такое, зайка?

– А мы уже закончили, и я сказала, что пойду к тебе. Здравствуйте, – она прижимается к девушке доверчиво, а на меня смотрит с печалью.

Я снова чувствую, как не до конца высохшие глаза наполняются слезами.

Пытаюсь ответить, но голоса нет совсем.

Я смотрю на нее так близко… впервые так близко и не могу ничего сделать. Чужая и посторонняя для нее.

– Мама, а почему тетя плачет? – шепчет она свой вопрос на ухо, не очень тихо.

– Ее зовут тетя Яна.

– Она твоя подруга?

– Она знакомая мне.

– У меня есть платочек, мама. Можно я ей его дам? – снова шепотом.

– Конечно.

– Держите, тетя Яна.

Через секунду перед моими глазами появляется маленький, желтый носовой платок, который я принимаю дрожащей рукой. Беру, стараясь не коснуться ее нежной кожи.

– Спасибо, – с трудом отвечаю и сжимаю в руке самую драгоценную вещь, что у меня могла бы быть от моей малышки.

Подношу его к губам и незаметно касаюсь ими, затем носом. Желая вдохнуть хоть каплю аромата моего ребенка.

Последний, который я все еще помню, был запах полугодовалой девочки. Пахнущей молоком и младенчеством.

– А почему вы плачете? – спрашивает Ира, любознательно так, сев на одно колено Вики и обнимая девушку.

– Просто… потому что мне грустно.

– А меня Ира зовут. И когда мне грустно, я обнимаю маму или папу. Или свою мягкую игрушку. Но у меня ее нет с собой. Она хорошая.

Вика улыбается, но в ее глазах блеск, я и сама теряюсь в ее непосредственности. А еще излучаю огромную благодарность за эту возможность услышать ее голос, обращенный именно ко мне. Пусть и как к посторонней для нее женщине.

Недалеко слышится хлопок закрываемой двери машины, и стоило бросить туда взгляд, я замечаю спешащего к нам Данила.

– Вика, Ириска? – девушка поворачивается к нему, а малышка тут же бежит к своему отцу.

– Папа, папа, я дала этой тете платочек. Ей грустно, и она плачет.

Он улыбается ей, обнимая, затем переводит взгляд на нас обеих. Суровый взгляд.