Глава 59

В комнате становится невыносимо душно. Я смотрю на тётю, ожидая очередной лжи, но вижу лишь сломленную женщину. Она сидит, опустив плечи, будто вся тяжесть мира обрушилась на неё.

— Аромелла, — повторяет Драгон, его голос опасно тих. — Зачем она вам?

Тётя Кэролайн сглатывает, не поднимая глаз.

— Я просто выполняла приказ, — отвечает она. — Через кровную связь. Айви должна была вырастить аромеллу, должна была принимать зелье из неё…

Она запинается, бросает на меня виноватый взгляд.

— Я также давала ей зелье способствующее зачатию, — признаётся она. Меня бросает в жар. Ведь я…. — Он хотел, чтобы Айви родила ребёнка. Хотел… продолжения рода.

Драгон замирает. На его лице отражается такая ярость, что мне становится страшно, хоть гнев мужа и не на меня напрвлен.

— Зелье? — его голос едва слышен, но лучше бы он рычал. — Вы травили мою жену без её ведома?

— Оно не помогало, — быстро говорит тётя, съёживаясь под взглядом Драгона. — Что-то блокировало его действие. Я пробовала разные составы, но ничего не работало.

Проклятие. Оно блокировало зелье. Но говорить об этом сейчас… Я не готова.

Драгон выпрямляется во весь свой немалый рост. Его глаза опасно мерцают, а пальцы, сжатые в кулаки, покрываются чешуей.

— Леди Кэролайн, — произносит он с ледяной вежливостью. — Я хочу, чтобы завтра утром вас не было в этом доме.

Тётя вздрагивает, но не спорит.

— Я уеду, — соглашается она, и в её голосе слышится облегчение. Будто ожидала того, что тотчас лишится головы. — Айви, я…

— Не надо, — обрываю её. — Просто… уходи.

Она смотрит на меня долгим взглядом, полным непонятных эмоций. Затем кивает, поднимается и идёт к двери. На пороге останавливается, не оборачиваясь:

— Несмотря ни на что, я любила тебя, Айви. Всегда любила.

И уходит, прикрыв за собой дверь.

Мы с Драгоном остаёмся одни в комнате, заполненной невысказанными словами и болезненными откровениями. Я не смею посмотреть ему в глаза. Не сейчас, когда моё сердце разрывается от боли и страха.

Слышу, как муж делает глубокий вдох, будто пытаясь успокоиться. Затем его шаги — он обходит стол и садится рядом со мной. Не прикасается, просто садится близко.

— Айви, — говорит он тихо. — О каком проклятии говорила твоя тетя?

Прикрыв глаза, я выдыхаю. Мне нельзя волноваться. Я должна беречь новую жизнь, что находится внутри меня.

Но вот он, момент, которого я боялась. Момент, когда придётся признаться, что я проклята, что любовь ко мне может стоить жизни.

— Я боюсь, — шепчу я.

— Никогда. Слышишь, никогда не бойся рядом со мной, — шепчет Драгон.

И это придаёт мне смелости. Сделав глубокий вдох я начинаю говорить, глядя на свои сцепленные на коленях руки.

— Я родилась с чёрной меткой, если можно так выразиться, — слова даются тяжело, но я заставляю себя продолжать. — Проклятие наложено на весь наш род, на всех женщин в нём. Оно… оно заключается в том, что тот, кто полюбит меня по-настоящему, может лишиться сердца.

Я сглатываю, воспоминания наполняют разум. История, рассказанная шёпотом, когда мне было двенадцать. Страх, который я ношу с собой с тех пор.

— А если полюблю я, то умру, — заканчиваю тихо. — Именно поэтому в подростковом возрасте на меня наложили печать — чтобы я не могла влюбиться. Тем самым запечатывая проклятие, делая его… неактивным.

Я всё ещё не смотрю на Драгона. Боюсь увидеть в его глазах отвращение, страх или, что хуже всего, жалость.

— Поэтому я не хотела выходить замуж, — продолжаю я. — Поэтому погружалась в науку, в зелья. Мне нельзя любить, Драгон. Нельзя.

В комнате становится так тихо, что я слышу, как стучит моё сердце. Каждый удар отдаётся в висках, напоминая о проклятии, о том, что я обречена жить без любви.

— Вот почему я была такой… холодной, — говорю я, когда молчание становится невыносимым. — Почему держала дистанцию. Я боялась, что если позволю себе привязаться к тебе, то проклятие активируется и…

Я не договариваю. Не могу произнести вслух, что проклятие может убить его. Или меня.

Драгон молчит, и с каждой секундой его молчания моё сердце сжимается всё сильнее.

Что он думает? Жалеет о том, что женился на проклятой женщине? Злится, что я скрыла от него правду? Или просто ищет способ вежливо сообщить, что теперь, когда он знает всё, не хочет иметь со мной ничего общего?

— Это… всё, — говорю я, когда тишина становится невыносимой. — Теперь ты знаешь. И я пойму, если ты… если ты захочешь аннулировать наш брак.

Он всё ещё ничего не говорит, и я наконец решаюсь поднять глаза.

То, что я вижу, заставляет меня замереть.