Глава 25

Всю ночь ворочалась. Казалось, что дверь откроется и войдет этот мерзавец.

Каждый скрип половиц, каждый шорох за окном заставлял сердце биться чаще, а дыхание сбиваться. Я замирала на мгновения, вслушиваясь в тишину. Руки сжимали край одеяла так крепко, что пальцы немели, но отпустить было страшнее.

Время тянулось как патока, а сон все не шел.

Луна, пробиваясь сквозь плотные шторы, бросала на стены причудливые тени.

Мои мысли путались, страх смешивался с гневом, а гнев — с бессилием.

"Он не придет", — шептала себе, пытаясь успокоиться.

Но даже внутренний голос звучал неуверенно. Чего уж обманываться, мне самой не верилось, что этот мерзавец отступится. Внутри росло чувство, что это только начало. Что завтра будет хуже, а послезавтра — еще невыносимее.

Но что делать? Куда бежать?

- Нужно было подпалить ему что-нибудь, - пришла запоздалая мысль.

Но я отмела ее. Разозлю еще больше, и тогда никакой стул, подпирающий дверь, не спасет.

Ближе к рассвету на улице послышались очень уж громкие крики. Вскочив с постели скорее по привычке, выглянула в окно и выдохнула, окончательно сбросив с себя дремоту.

К постоялому двору подъехал экипаж.

Свейн!

Он едва держался на ногах. Возница даже лестницу выдвинуть не успел, как он просто выпал из двуколки на землю. Что-то заорал, попытался подняться, но разогнуться не смог. Его повело куда-то в сторону. На пути этому молодому забулдыге попался гладкий ствол осинки. Уцепившись за него руками, он грохнулся на колени и, утерев нос рукавом дорогого голубого сюртука, опять что-то проорал.

Возница же продолжал стоять у своего экипажа и терпеливо ждать.

Кого, я поняла через несколько мгновений.

Свейн снова загорланил, выдавая что-то невнятное. Дверь хлопнула, и на пороге показалась тетушка.

Она заохала и принялась поднимать с земли и отдирать от дерева своего сына.

При этом она сюсюкала с ним и вела себя так, словно он дитя малое. Уговаривала, что-то обещала, пыталась отряхнуть его вещи.

Он орал, размахивал руками... Вел себя как последняя свинья.

Пришла странная мысль — родных детей боги тетушке Долорес не дали. Горе, конечно, для женщины. Но стоило ли вот так слепо хвататься за пасынка и лепить из него это никчемное ничтожество? Разве не видела она, как спиваются лорды и богатые господа? Разве не знает, что случилось с ее законнорожденным братом — моим отцом? Зачем же она вот сейчас тащит Свейна на себе, обещая тому все блага после похмелья?

Не стоило ли выпороть его как следует и объяснить, к чему все приведет?

Доходчиво втолковать сейчас, пока он еще молод. Пока есть шанс изменить судьбу.

Но нет...

— Глупая женщина, — выдохнув, я отошла от окна, не в силах смотреть на эту мерзость.

До первого звона колокола я так и не уснула. В голову лезли ужасные мысли. Я окончательно разочаровалась в мужчинах.

Выпивохи и транжиры.

И такая злость взяла на всех. Даже на матушкиного Джеми. С жизнью он счеты свел! И кому хорошо сделал? Гордости своей? Что у нас разводов не существует? Да украл бы ее.

Дождался момента — в карету и бежать.

Дальше бы спрятались. Семья бы его укрыла. А после нашли бы способ новые документы маменьке сделать. Уж в наше-то время — любого жреца подкупить можно. Отсыпать золота на поддержку храма, и готово.

Но нет... Он решил по-иному.

И себя жизни лишил, и мама страдала столько лет. Погубил обоих.

Так хотелось сходить на кладбище да высказать ему всё.

Всё, что наболело.

Выдохнув, я поднялась. На улице уже слышна была утренняя болтовня женщин-прачек.

Облачившись в форму, я подвязала фартук. Поправила поясок и аккуратно собрала волосы в пучок. На столике одиноко лежали красивые тряпичные розы, которые украшали мою причёску в храме. Они казались мне столь красивыми, что выбросить рука не поднялась. А продать...

Что-то внутри воспротивилось этому.

Собрав нежные бутончики, я вышла из комнаты. Но до таверны не дошла — свернула на выход.

У прачечной действительно крутились женщины. Не молодки, но ещё и не в столь солидном возрасте, чтобы назвать их пожилыми.

— Доброе утро, — привлекла я их внимание.

— А это которая невеста? — засмеялась одна из них, обтирая руки о подол серого платья. — И правда хорошенькая, не соврали. Куда же мужик твой смотрел, когда ты от него бежала?

Я пожала плечами и тихо засмеялась.

— А чего хотела-то, невеста? — подхватила вторая.

— Ханна, — представилась я. — Меня зовут Ханна, и у меня здесь вот... — Я показала им розочки. — Мне и оставить не хочется — не самая лучшая память, и выбросить рука не поднимается. Может, знаете, кому они могут пригодиться?

Женщины улыбаться перестали и взглянули на украшения для волос.

— Дочерям нашим, — негромко произнесла та самая в сером платье. — И тебе действительно не жалко?

— Выбрасывать очень, — я улыбнулась и протянула им. — Они очень красивые. Как настоящие. Очень надеюсь, что подойдут девочкам вашим.

Цветы из моих рук забрали и уже куда более уважительно взглянули.

— Милая ты, Ханна, но слишком уж простая. Продавать нужно вещи такие. Верно и то, что аристократка, не соврали. Жизни не понимаешь. Оно же стоит столько, сколько тебе здесь и за месяц не заплатят.

— Да-да, — поддержала подругу вторая женщина. — Если ещё что есть такое — придержи. Не спеши никому отдавать. И подальше держись от мужиков местных...

— Особенно от Свейна, — шепнула в сером. — Поганый парень. Хоть и хозяйский сынок — а погань. Девчонок портит, только шум стоит. Обещает горы золотые, а после...

— А после госпожа Долорес гонит их как блудливых. Ух, сколько их, бедняжек, было.

Я слушала с огромными глазами и кивала. А у самой в горле пересохло от таких сплетен.

— Трусоват он, Ханна. Зубки показывай. И если что, кричи громко — не любит хозяйка скандалов. Поняла? — Я закивала как болванчик. — А цветы... — Женщина в сером вздохнула.

— Оставьте себе, пожалуйста, — попросила я. — Не могу их продать. Красивые. Нежные такие — пусть вашим девочкам счастье принесут.

— Ох, и наивная ты, Ханна, но иди уже... — прачка подтолкнула меня к двери. — Хозяйка в окне. За безделье она жёстко спрашивает.

Сообразив, что я действительно отвлекаю женщин да и сама ещё не на кухне, — спешно кивнула и поспешила в таверну.