Глава 57

Вся следующая неделя прошла в томительной пустоте. Не происходило ровным счетом ничего. Я просыпалась утром, долго лежала, пялясь в потолок с извилистой трещиной, вставала, готовила завтрак. Если позволяла погода, шла гулять. Обедала, читала, смотрела сериалы, ужинала. На ночь долго разговаривала с Юрой.

Как заводная игрушка. В детстве у меня была лягушка на металлических лапках. В попу вставляли ключик и крутили до отказа. Заведенная, лягушка прыгала по кругу примерно минуту. Вот так и я — только завода хватало на день.

Оболенский не звонил. Обеспокоенная, я набрала его сама.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Нет. Вот это и тревожит.

— Не стоит. Звоните, если реально произойдет что-то важное. И я вам позвоню, если будет необходимость. Если не звоню — значит, ее нет.

Все это было сказано предельно корректно, но подтекст вполне читался: Алиса, не еби мне мозг без нужды. Дергать Виталика я тем более опасалась.

Интернет доложил, что базовый срок следствия по уголовным делам — два месяца. Но могут и продлить. Даже до года. Или больше.

Я убеждала себя, что лучше вот так — чем в тюрьме. Но утешало слабо. Когда над тобой висит дамоклов меч, ничего не радует.

Неожиданно позвонила мама. С упреком, что я их с отцом совсем забыла. Даже не спросила, как у меня дела, сразу выкатила претензию. Я не хотела ничего говорить, но предохранители вышибло. Сказала спокойно — совсем как Оболенский:

— Мам, у меня погиб муж, оставив в наследство одни долги, причем меня же подозревают в его убийстве. Как ты думаешь, мне хочется обсуждать качество вашего с папой пищеварения и проблемы ваших соседок?

— Но вы же ведь разводились? — спросила мама после паузы.

Кажется, ее буфер обмена вмещал не более одного смыслового отрезка. Она услышала слово «муж» и уцепилась за него, пропустив мимо ушей все остальное, включая подозрение в убийстве.

— Разводились. Но не развелись. Потому что не успели.

— Ладно. Не буду мешать. Позвони, когда захочешь.

Все это было сказано с такой обидой, что я засомневалась, появится ли у меня вообще подобное желание. Только очень горько было, что самые близкие люди стали до такой степени далекими. Зато появилось желание позвонить Вере Викторовне.

Вот она мне обрадовалась. И я ей все-все рассказала. Даже про фиктивный развод. И про Дашку.

Вера Викторовна слушала внимательно, не перебивала, не ахала, не уверяла, что все будет хорошо. Только сказала тихо, когда я закончила:

— Обнимаю крепко, девочка. Если понадобится какая-то помощь, не стесняйся.

— Спасибо большое! — Даже в носу защипало. И спохватилась наконец: — А как Владимир Васильевич?

— Да без изменений, Алиса. И это хорошо. К лучшему-то уже не изменится, лишь бы хуже не было.

Это и ко мне относилось сейчас. Хоть я и ждала перемен к лучшему и надеялась на них, но вполне могло стать и хуже. Поэтому уж лучше так — на паузе.

Однако пауза долго не продлилась: меня вызвал следователь. На этот раз он сначала согласовал с Оболенским, поэтому ничего подгонять не пришлось.

— Дело передают в суд, — сказал тот по телефону. — Прокурор утвердил обвинительное заключение. Мы можем ознакомиться с материалами дела. Так что… мобилизуем ресурсы, Алиса. — Его голос звучал все так же спокойно. — Была микроскопическая надежда, что до суда не дойдет, но я никогда на это особо не рассчитываю. Лучше готовиться на максималках. На самом деле он вызвал вас в первую очередь для того, чтобы снова давить на суд присяжных. Вы должны написать ходатайство до назначения даты заседания. На крайняк — на предварительном слушании.

— И что, соглашаться? То есть просить?

— Давайте сначала с делом ознакомимся. Я видел только два протокола: Фроловой и вашей свекрови. Кто знает, что там еще есть. Может, все так, что и правда лучше с присяжными. Посмотрим. Завтра, конечно, важный день, но сильно не переживайте. Это просто следующая стадия. Если проводить аналогию с беременностью, то раз уж аборта не случилось, ребенок должен родиться — живой или мертвый. Само не рассосется.

Тут я невольно задумалась, что считать живым ребенком — обвинительный приговор или оправдательный. Оболенский, воспользовавшись паузой, распрощался до завтра, а я, разумеется, тут же позвонила Юре.

Что бы я делала без его поддержки? Точно рехнулась бы. А еще очень хотелось, чтобы поскорее все закончилось и мы наконец встретились. Даже думать было страшно о том, что закончиться все может и не так радужно.

Нет! Оболенский справится. На то он и Князь!

Дело оказалось пухленьким. Читали мы его в той же комнатке, где разговаривали перед моей отправкой в СИЗО. Поскольку разделить подшитые листы не могли, проглядывали вместе, потом Оболенский фотографировал страницу на телефон, и переходили к следующей.

Протоколов было много, причем большинство этих людей я не знала даже по именам. Но все как один утверждали, что отношения у Немцовых были ужасными. Что Роман мне изменял, мы страшно скандалили, а когда я застукала мужа то ли с любовницей, то ли с проституткой, выгнала его из дома и подала на развод. Копия искового заявления о разводе прилагалась.

Вот где аукнулся наш спектакль! Кто бы мог подумать! Не зря же мне все это сразу не понравилось.

Правда, этим утверждениям противоречило соглашение о разделе имущества. Я и так получила почти все — какой смысл мне был его убивать?

— Ну это смотря как повернуть, — не согласился Оболенский. — Значит, так. Никакого суда присяжных. А там посмотрим, у кого какие козыри. Вы заметили, что протокола Фролова нет, хотя он был лучшим другом вашего мужа? Значит, его не допрашивали. Или же беседовали не под запись.

— Это хорошо или плохо? — уточнила я.

— Не хорошо и не плохо, — усмехнулся он. — Пока это просто факт.