Глава 62

Мне тоже было очень интересно, что он скажет. Поскольку вариантов имелось всего два. Первый — подтверждающий мою невиновность. Например, запись нашего с Ромкой разговора, шум борьбы, Рыжкин лай. Но это опровергло бы все сказанное раньше. То есть получилось бы, что мы с Оболенским старательно врали. Хотя мы действительно старательно врали, при этом говоря правду о главном: я не убивала мужа и даже не пыталась этого сделать.

Второй вариант — соврать собирался Виталик. Например, обвинить Дашку в том, что это она столкнула Рому с лестницы. Но без доказательств либо с какими-то липовыми доказательствами вроде записи, сделанной нейросетью.

— Дарья приехала в поселок, остановила машину, вышла и зашла во двор, а потом в дом, — бросив на меня еще один острый взгляд, продолжил он. — Камеры, насколько мне известно, это зафиксировали. Дальше можно полагаться только на запись разговора. Дарья упрекала Немцова в том, что тот водит ее за нос, что она пошла ради него на риск, а он, похоже, струсил. Тот ответил, что это была ее идея — избавиться от обоих и захапать все, а он изначально возражал.

— От обоих? — уточнил Оболенский. — От кого еще?

— От меня.

Гул в зале уже не прекращался, и угомонить публику не удавалось. Я обалдело смотрела на Оболенского, но тот выглядел так, словно услышанное его нисколько не удивило. Наоборот — было давно известным.

Или он действительно знал, о чем скажет Виталик, но не говорил об этом мне?

— Продолжайте, — попросила судья, уже не обращая внимания на шум.

— У них началась ссора, взаимные упреки и обвинения.

— Где в этом время была Немцова? — спросил Оболенский.

— Понятия не имею, — пожал плечами Виталик. — Это же аудиозапись, а не видео. В их диалоге она не участвовала. Кончилось все тем, что Немцов пообещал сдать Дарью мужу со всеми потрохами, после чего возня, его крик и шум — видимо, от падения. Потом шаги по лестнице, нецензурная брань. Она вышла, села в машину и уехала. Есть только одна проблема.

— Какая же?

— Все остальные записи я могу предоставить. Кроме этой. Последней. Она обрывается на том месте, где Дарья вошла в дом. Я успел прослушать, но при перезаписи с устройства произошел технический сбой. Восстановить не удалось.

Оболенский посмотрел на меня — серьезно, но с адской усмешкой в глазах. Он как бы спрашивал: ну что, поняла?

Я оценила. Это было сильно. Хочешь грамотно соврать — спрячь ложь среди правды. Желательно так, чтобы правды было много, а лжи совсем чуть-чуть. Не по весомости или значимости, а по объему. Виталик соврал эффектно.

С одной стороны, его слова весили не более, чем Дашкины о том, что я столкнула Романа с лестницы. И то и другое было всего лишь словами без каких-либо доказательств. Но зато у Виталика имелось подробнейшее досье за целый год, которое подтверждало: Дашка с Романом готовили двойное убийство: его и мое. И неважно, что его нельзя было использовать как доказательство в суде. Как оперативную информацию в ходе следствия — очень даже можно. Эта бомба своим взрывом покрывала и последний эпизод. Заодно. По совокупности.

— Больше вопросов к свидетелю не имеется.

Оболенский сел рядом со мной и ободряюще похлопал меня по руке.

— М-да… — только и смогла сказать я.

— Обвинение, у вас есть вопросы к свидетелю?

Прокурор уточнил формат досье. Писманик вскочил, открыл рот — и завис.

— Нет вопросов, — буркнул и сел обратно.

Получив разрешение судьи, прокурор вызвал Дашку и допросил по второму кругу. Даже если та и слышала, о чем говорил Виталик, все равно твердила одно и то же: любовницей Немцова не была, приехала повидаться со мной, видела, как я столкнула мужа с лестницы. И все это под мушиный гул, то ли насмешливый, то ли негодующий. Похоже, градус негатива сместился в ее сторону.

Да, Виталик умел быть убедительным. Как и Оболенский.

— Почему все-таки Фролова не вызывали к следователю? — спросила я его шепотом.

— Видимо, не было повода, — равнодушно ответил тот.

Мне предоставили последнее слово, и я тоже повторила то, что уже говорила.

Ничего не знаю, ничего не видела и не слышала. Спала.

— Суд удаляется для принятия решения, — громко чихнув, объявила секретарь. — Перерыв ориентировочно до шестнадцати часов.

Мы с Оболенским вышли в коридор. Виталик, кивнув, показал ему два раздвинутых пальца у уха и направился к выходу. Дашка о чем-то нервно совещалась с Писмаником и Галиной Петровной.

— Я в шоке, Артемий Сергеевич, — тряхнув головой, сказала я. — А вы, похоже, нет. Вы ведь знали, да?

— Разумеется. Но вам не говорил. Ваш шок должен был выглядеть предельно натурально. Если честно, вы ужасная актриса. У вас бы не получилось притвориться изумленной.

Как говорится, то ли похвалил, то ли обосрал. Но неважно. Все неважно — кроме результата. Вот только какой будет результат?

— Не обольщайтесь. — Оболенский резко опустил меня на землю. — Шанс на оправдательный приговор сегодня — минимальный. Скорее всего, его просто не будет.

— То есть как?

— Вернут на доследование. Смотрите на вещи трезво. Понимаю, вам очень хочется, чтобы ваша подружка присела лет так на несколько. Но это вряд ли.

— Почему?

— Доказательств, что она убила вашего мужа, ровно столько же, сколько и тех, что его убили вы. Ноль. Слова Фролова против ее слов. Мой прогноз такой. Дело вернется в следком, повозюкается там еще пару-тройку месяцев, а потом его закроют за невозможностью установить лицо, подлежащее ответственности. Либо — если Фролов постарается — с вас подозрения снимут, а ей чего-нибудь все же прикрутят. Я не в курсе, что там в его прекрасном досье, может, такие вещи, что на хорошую отсидку потянут. Но это уже не наше с вами дело.

— Жаль, — вздохнула я. — Очень жаль.

— Вот что, Алиса, — поморщился Оболенский, — времени у нас достаточно, давайте кофейку дернем, и я вам объясню политику партии. А то вы так и будете думать, что я вас слил.