10

Переезд в однушку на окраине был похож на операцию по ампутации. Болезненно, кроваво, но необходимо. Я оставила Крылову всё: квартиру, мебель, посуду, тот дурацкий диван, который мы выбирали три недели. Взяла только чемоданы с одеждой, коробку книг и пустоту в груди размером с Большой Каньон.

Моя новая квартира пахла тоской, дешёвым ремонтом и чужими жизнями.

Первую ночь я просидела на голом полу, прислонившись к стене. Сидела и смотрела в темноту за окном, где падал, возможно, последний в этом году снег — мартовский, запоздалый.

Паника подкатывала волнами, густая и липкая: «Что я наделала?», «Куда забралась?», «Это вообще сделала я?». Тишина была настолько оглушающей, что звенело в ушах. Раньше её заполняли звуки мужа — его шаги, голос из кабинета, даже его храп. Теперь — ничего. Абсолютный вакуум. Даже ни одного общего кредита, чтобы нас связывала хотя бы ненависть. Ничего.

Разрез чистый, словно сделанный острым скальпелем.

Когда Крылов узнал, что я ни на что не претендую, он молча подписал документы, и больше мы не виделись.

Совру, если скажу, что я этого не хотела.

Сорву, если не скажу, что надеялась, он попытается меня вернуть. Будет валяться в ногах, сожалеть, умолять дать ему второй шанс.

Но он, сука, даже ни разу поговорить со мной не попытался. Может, до последнего надеялся, что я передумаю, дрогну, окажусь слабым звеном. А может, ему просто было плевать — у него же была его рыжая кошечка, его новая занятная зверушка. И он с ней ещё не наигрался.

Я запретила себе даже думать о нём, как бы ни было трудно, а Иде — рассказывать, что там у нас и как. Ничего не хочу знать.

Список дел, который я себе составила, не отличался большим желанием брать на себя повышенные обязательства:

1. Найти работу.

2. Не сдохнуть.

И если со вторым я более-менее справлялась, то с работой как-то не задалось.

Северская помогала как могла. Она одна тянула двух детей, устав требовать с бывшего хотя бы алименты, но у меня никого не осталось, кроме неё. И она таскала мне домашнюю еду (мои попытки готовить рисковали закончиться пожаром или несварением) и скидывала вакансии.

Моё резюме — «10 лет в одной компании, последняя должность — начальник отдела маркетинга» — вызывало у HR-ов либо священный трепет, либо подозрительную усмешку.

«Почему ушли? Конфликт? Не сошлись во взглядах?»

Я врала про «рутину», «потолок», «желание новых вызовов».

Они качали головами: «На ваши зарплатные притязания вакансий нет» или «У нас тут команда помоложе, вы не впишетесь».

Деньги таяли, как и всё остальное, что было моё, заканчивалось с пугающей скоростью.

Страх стал постоянным спутником.

Он пах, как эта квартира, — бедностью, затхлостью и отчаянием.

И гулкой, невыносимой тишиной, в которой звучал только один вопрос:

«Ну что, Жень? Ты этого хотела?».

Меня словно затягивало в трясину безысходности, и болото — это не метафора.

Это когда ты просыпаешься и понимаешь, что день будет состоять из трёх собеседований, двух вежливых отказов по почте и одного унизительного разговора с риелтором, который намекнёт, куда я могу идти со своими запросами за такие деньги. В общем, жить мне в этом клоповнике, что я сняла временно, лишь бы уйти, возможно, придётся до пенсии.

Дни шли, неделя сменялась неделей, ранняя весна — поздней, поздняя — началом лета.

Я жалела, что заранее не насушила сухарей из тех дорогих зерновых хлебцев, что Крылов намазывал своим риетом. И знала маршруты всех автобусов наизусть.

Я объездила весь город, откликалась на все вакансии, даже те, что и близко не стояли с моим образованием и опытом, даже работа в «Красное Белое» уже казалась мне привлекательной — подушка безопасности, что позволила мне дотянуть аж до лета, увы, всё.

Отчаяние подошло так близко, что я чувствовала его ледяные руки на горле и гнилой запах изо рта.

И тут работа вдруг нашла меня сама.