Глава 20

– С-с-с-су-у-у… – скулит Богдан, хватаясь за нос. – Еще добавить? – я вскакиваю с кровати, хватая одеяло, и прикрываю свою внезапную наготу. – Совсем головой двинулся? – Это ты ненормальная, – сидит на полу мой пока еще супруг, зажимая нос ладошкой, из-под которой на пол все равно капает кровь. – Какого хрена? – гундосит подлец. – Это у меня вопрос: какого хрена, Богдан? Что из того, что мы разводимся, для тебя осталось непонятным? Кожа вся горит, а внутри меня потряхивает. К горлу подкатывает тошнота, от осознания, что только что едва не произошло. Но потом я вспоминаю его губы на своем теле, его руки и, зажимая рот, бегу в уборную. Подбегаю к унитазу и, согнувшись вдвое, опустошаю желудок. И сложно сказать, что именно послужило тошноте в большей степени: поступок мужа или все же моя травма. Как только прекращаются спазмы, поднимаюсь и подхожу к раковине, чтобы прополоскать рот и умыться. Смотрю на свое отражение и не узнаю эту безумную женщину с диким взглядом и бордовыми брызгами на груди. Запираюсь изнутри и включаю воду в душе. Забираюсь в душевую кабину и, выдавив гель на губку, тщательно тру свое тело. Тру так, чтобы раз и навсегда смыть с себя эти мерзкие липкие прикосновения. Боже! Он только что вернулся от другой женщины, которая с радостью выполняет все его пожелания. И после этого он трогал меня, целовал. Тру себя губкой так сильно, что кожа начинает гореть, и не выхожу, пока окончательно не избавляюсь от следов прикосновений мужа. Заворачиваюсь в махровый халат и выхожу в спальню, собираясь достойно встретить бой с супругом. Богдана нет, и я облегченно выдыхаю. Но следуя бордовым следам на полу, иду вниз. Муж сидит на кухне, запрокинув голову вверх, а вокруг него порхает Ниночка. Услышав мои шаги, Богдан скашивает на меня глаза. – Ну, я пойду, – скромно говорит наша помощница и скрывается с глаз, а я стою напротив супруга и снова смотрю на него как на незнакомца. – И что это было? – засовываю руки в пушистые карманы. – Что? Это называется супружеский долг, за которым я пришел к своей жене. – Я не пойму, ты бредишь, что ли? Или под чем-то? – сажусь напротив него на стул. – Разве я тебе сказала, будто между нами все как и прежде? Молчит, ничего не отвечает. – А что ты молчишь? – стараюсь взять контроль над своими эмоциями. – Как на спящую женщину лезть, так ты герой, да? А как взять ответственность за свой поступок, так в кусты? Ты что же думал, что залезешь на меня, доведешь до разрядки, а там я и забуду обо всем? Вижу, как хмурится, и понимаю, что именно таков план и был. – Боже! Богдан! До чего ты докатился! – Ты моя жена, и я люблю тебя и не хочу разводиться. – Вот как ты запел? – усмехаюсь, плотнее запахивая халатик на груди. – А как же твоя молодая любовь и ребеночек, который заставит тебя почувствовать себя вновь молодым? Ты же влюбился. – Прекрати, Ксюша, – садится прямо. – Ну… с кем не бывает. Ну гульнул, снял напряжение. Понял, что, кроме тебя, мне никто не нужен. Ты же моя от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах. Мы столько лет вместе, срослись уже. – Что же заставило тебя резко переобуться в воздухе? – мне сейчас совершенно не весело. Внутри я горю заживо и корчусь от боли в предсмертной агонии. Потому что прямо здесь и прямо сейчас наш брак издает свои последние вздохи. – Уж не беременность ли любимой? – Ксюша, ну ты чего заладила “любимой” да “любимой”. Это так, помутнение было, – хмурится. – Ты моя любимая. – Что же ты за ничтожество такое, Богдан? Разрушил семью, а теперь считаешь, что можно повернуть все вспять? – Все мы люди, и всем свойственно ошибаться, – его глаза блуждают по кухне, лишь бы не смотреть на меня. – Как же милосердие и всепрощение? – Бог пусть прощает. А я такой же смертный человек, как и ты, которому свойственно ошибаться, – поднимаюсь на ноги, собираясь уйти. – Нет тебе прощения, Богдан. Потому что не ради чувств ты морально изуродовал близких людей, а из-за вседозволенности, жадности и похоти. Развод состоится. – Тогда я просто сделаю так, что нам нечего станет делить, – зло рявкает супруг. – Как это? – А я уже в процессе, любимая. Если не заберешь заявление, то нечего будет делить. Совершенно.