Глава 34

Степа вцепился в меня мертвой хваткой, его пальцы побелели. Он дрожал всем телом, уткнувшись лицом в мой живот. — Мама, что там? Почему папа кричит? Он... он сошел с ума?

Голос его был таким тихим, таким испуганным, что у меня сердце разрывалось на кчасти. — Нет, солнышко, нет. Папа просто... очень волнуется. Сейчас все закончится. Сейчас дядя приедет и все объяснит.

Я гладила его по голове, сжимая в объятиях, а сама ловила каждый звук снаружи.

Ира застыла у стены, прижавшись спиной к коридорному шкафу, и ее взгляд метался между дверью и мной. — Кать, что это? Ты слышишь? Они что под веществами какими? Совсем ополоумели?

Я лишь беспомощно развела руками. Было реально страшно! Хотелось верить, что китайская дверь выдержит натиск этих «орангутангов».

— С кем он вообще?

Я слышала. За дверью больше не было ритмичных ударов. Вместо них — топот, возня, сдавленные выкрики, звук, похожий на то, как если бы несколько человек боролись на лестничной клетке. Глухой удар, словно что-то тяжелое упало на бетонный пол. Или кто-то.

— Может, соседи вызвали кого? — прошептала Ира, не приближаясь к глазку. — Не знаю. Дмитрий сказал, едет. Но он не мог так быстро...

Вдруг раздался отчетливый, властный окрик: — Спокойно! Стоять всем! Лицом к стене!

Это был незнакомый, грубый, командный голос. И почти сразу — второй, третий. На лестнице явно происходило что-то, чего мы не могли видеть, но что звучало как... задержание.

— Мужчина, руки убери! Я участковый! Что вы себе позволяете?! — А я говорю, там мой ребенок! У меня заявление! — это уже Сергей, но голос его звучал не агрессивно, а растерянно. — Чей ребенок — мы разберемся. А пока вы вломились в чужой подъезд и устроили дебош. Пройдемте.

Ира на ватных ногах приблизилась к двери, прильнула к глазку. Ее дыхание перехватило. — Там... там мужики какие-то. Не один, трое. Они его... они положили его на пол. И того, второго мужика, с которым он пришел. Наручники надевают.

Она отшатнулась от двери и посмотрела на меня расширенными, неверящими глазами. — Кать... его задерживают.

Я прижала Степу еще крепче, закрывая ладонью его ухо, чтобы он не слышал этого разговора. Но ребенок уже все чувствовал, все понимал. Его тельце мелко, непрерывно дрожало.

— Мам, папу арестовали? — спросил он шепотом. — Нет, милый. Папе просто зададут вопросы. Полиция всегда помогает, когда взрослые ссорятся. Ты не бойся.

Я лгала. Но сейчас это была ложь во спасение. Я не могла сказать своему сыну, что его отца только что положили лицом в грязный пол подъезда за то, что он пытался выбить дверь, за которой прятался этот самый сын. Не сейчас.

Степа всхлипнул и уткнулся мне в плечо.

За дверью возня стихала. Грубые голоса отдалились, потом стало слышно, как открывается лифт. И снова хлопанье дверей.

В какой-то момент все стихло. Резко, будто кто-то выключил звук. Ни ударов, ни криков, ни топота. Только наше с Ирой тяжелое дыхание и всхлипы Степы, уткнувшегося мне в плечо.

Звенящая, оглушительная тишина.

Мы с Ирой стояли, не шевелясь, боясь поверить, что это кончилось.

Мы переглянулись. Степа завозился, поднял заплаканное лицо. — Мам, папа ушел?

Я не успела ответить.

Еще через минуту — стук в дверь. Спокойный, ровный. Три раза.

Мы аж подпрыгнули все втроем. Так сильно вслушивались.

В дверь стучали. Не громко, не требовательно — обычный, спокойный, бытовой стук. И мужской голос, ровный, уверенный:

— Ирина? Это Вадим, ваш сосед снизу. У вас все нормально?

Лицо Иры преобразилось мгновенно. Страх исчез, сменившись узнаванием, потом облегчением, а потом чем-то совсем другим — счастливым, почти восторженным.

— Я его знаю! — выдохнула она. — Он из полиции! Вадим Сергеич!

Она метнулась к двери, отодвинула щеколду, повернула замок и распахнула створку так резко, будто за ней был не человек, а свежий воздух, которого нам всем не хватало.

На пороге стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, атлетичный — даже в простой футболке он выглядел внушающе. По рельефу мышц было видно, что он дружит со спортом. Чуть седые виски, умные, проницательные глаза, крупные, уверенные руки. Он был в домашнем — поверх футболки накинута куртка, на ногах спортивные штаны и уличные ботинки, явно надетые второпях. Видимо, выскочил на шум прямо из квартиры.

Ира буквально повисла на нем, схватив за рукав. — Вадим Сергеич! Боже, как вы вовремя! Тут нам убивать пришли... они ломились, орали, дверь чуть не выбили! Вы их видели? Вы их поймали? — она тараторила, счастливо заглядывая ему в лицо, улыбаясь во все тридцать два.

— Спокойно, Ирина, — он мягко освободил руку, но без раздражения. — Я тут обезвредил этих гавриков, что к вам ломились. Один, правда, успел с лестницы скатиться, когда я его за шкирку взял. Но ничего, до свадьбы оправится. Так совпало, ко мне ребята заезжали, как раз и приняли. Их уже увезли. Не бойтесь.

— Обезвредили! — восхищенно выдохнула Ира, и в ее голосе звучало такое обожание, что даже я сквозь пелену усталости и страха это заметила. Она смотрела на него как на супергероя, явившегося в самый критический момент. — А вы? Вы не ранены?

— Все в порядке, — он коротко кивнул, но взгляд его уже скользнул дальше, за плечо Иры, вглубь коридора.

Он смотрел на меня.

Я стояла у стены, прижимая к себе Степу, и чувствовала себя вывернутой наизнанку. Без косметики, с растрепанными волосами, в чужой одежде, с заплаканным лицом и трясущимися руками. Я не знала этого человека, не знала, можно ли ему верить, и от его пристального, оценивающего взгляда мне стало не по себе.

А он смотрел именно на меня. Не на Иру, которая сияла перед ним. Не на обстановку квартиры. На меня. И в его глазах не было ни любопытства, ни снисходительности. Было что-то другое — внимательное, изучающее, спокойное. Он словно сканировал меня, оценивая состояние, степень угрозы, готовность держать удар.

— Это ваш ребенок? — спросил он негромко, кивая на Степу. — Да. Мой сын, — ответила я, и голос предательски дрогнул. — Он не пострадал? — Нет... то есть да... он испуган. Мы все испуганы.

Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на досаду. Или, может быть, на понимание. — Показания нужно будет дать. Вы сможете сейчас или лучше в участок вас вызвать завтра?.

Ира закивала с такой активностью, будто речь шла не о процессуальных формальностях, а о приглашении на свидание. — Конечно-конечно! Я все расскажу! Я даже записи делала! А у Кати есть диктофон! Там все угрозы! Они требовали открыть, говорили, что ребенка удерживают насильно, это же ложь, правда? Вы им сказали, что это ложь?

— Ирина, — он мягко прервал ее, и в его голосе проскользнула едва заметная усталость от женской словоохотливости. — Вы действительно пережили стресс. Лучше успокоитесь, все обдумаете и придете завтра.

Он снова посмотрел на меня. Этот взгляд был другим — не оценивающим, а почти... обещающим? Я не могла понять. Может, мне показалось от перенапряжения. Но когда он сказал:

— Вы держитесь. Все будет хорошо. Он больше не придет. По крайней мере, не сегодня и не завтра, — мне показалось, что эти слова были обращены не к нам обеим, а именно ко мне. Одной.

Ира светилась, провожая его взглядом. А я стояла и думала: почему он смотрел на меня? И почему от этого взгляда мне стало не страшнее, а... спокойнее?