Глава 45

Прошло три месяца с того вечера, когда Вадим поцеловал меня в темной прихожей. Три недели, наполненных стройкой, документами, проверками и… им. Он приходил почти каждый вечер. Сидел на кухне, пил чай, помогал Степе с уроками, молчал рядом, когда я работала. Между нами висело что-то невысказанное, но уже не тягостное — теплое, как летний вечер.

Он не торопил. Ни разу не позволил себе лишнего. Только взгляды, только случайные касания, только это тихое, надежное присутствие, от которого на душе становилось спокойно.

А по другому фронту шли настоящие военные действия.

Дмитрий звонил каждый день с отчетами. Сергей проигрывал одно дело за другим. Суд принял наши доказательства — записи угроз, показания свидетелей, рапорты полиции. Его адвокаты разводили руками: против такой доказательной базы они были бессильны.

— Он почти банкрот, — сообщил Дмитрий в очередном разговоре. — Бизнес трещит по швам, партнеры отворачиваются. Репутация уничтожена. Вы хорошо поработали, Екатерина Сергеевна.

Я не чувствовала злорадства. Только усталость и странное облегчение. Все это было похоже на затянувшуюся болезнь, которая наконец начала отступать.

А потом пришла новость о Кристине.

— Слышала? — Ира влетела на кухню с телефоном в руках. — Эта кукла бросила твоего благоверного!

Я подняла голову от бумаг. — Кто бросил?

— Кристина! Сергея! Узнала, что он почти на мели, и сделала ноги. Представляешь? Она же ради денег с ним и была.

Я откинулась на спинку стула. Странно, но это известие не вызвало во мне ничего, кроме легкой брезгливости. Кристина была такой предсказуемой. Хищница, которая бросает дохлую добычу.

— Поделом, — только и сказала я.

Ира хмыкнула. — Ага. Теперь он остался совсем один. Ни жены, ни любовницы, ни денег, ни репутации. Красивый финал.

— Не финал, — поправила я. — Просто глава. У него еще есть шанс одуматься. От отсидки он откупился. А как ему дальше жить — только ему решать.

Ира посмотрела на меня с уважением. — Ты удивительная, Кать. Я бы на твоем месте плясала от радости.

— Я не пляшу, — улыбнулась я. — Мне достаточно того, что мы в безопасности. И что Степа больше не боится.

***

Ночью, когда все уснули, я сидела на кухне с чашкой остывшего чая. В доме было тихо, только часы мерно тикали на стене. За окном моросил дождь, и капли стекали по стеклу, как слезы.

Телефон зажужжал. Незнакомый номер. Я хотела сбросить, но палец замер над экраном. Что-то заставило ответить.

— Алло? — сказала я осторожно.

В трубке было тихо. Сначала я подумала, что кто-то ошибся номером, и уже хотела положить, когда раздался голос.

— Катя...

Я узнала его сразу. Сергей. Голос был не пьяным, не злым — усталым, хриплым, почти умоляющим.

— Не вешай трубку, — быстро сказал он, будто чувствуя мое намерение. — Пожалуйста. Я... я должен тебе сказать.

Я молчала. Рука сжимала телефон так, что костяшки побелели.

— Я все потерял, — продолжал он. — Деньги, дело, друзей... ее. Она ушла. Сказала, что я ей больше не нужен.

— Ты хотел, чтобы я тебя пожалела? — спросила я холодно.

— Нет, — он вздохнул. Странно, неестественно,— Я хочу попросить прощения. Хотел лично, но не хотел пугать. Поэтому так… Ты прости меня. За все. За годы лжи, за Кристину, за угрозы, за Степу... За то, что чуть не украл его. Я был безумен. Я не знаю, что на меня нашло. Словно загнанный в угол зверь.

— Ты был собой, — сказала я тихо. — Просто настоящим. Без масок.

Он замолчал. Слышно было только его дыхание, прерывистое, тяжелое. — Ты права, — наконец выдавил он. — Я был чудовищем. Но я... я не хочу таким оставаться. Катя, прости меня. Хотя бы ради Степы. Я бы хотел с ним встретиться, извиниться.

— Не думаю, что это возможно.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись годы нашей жизни. Первая встреча, свадьба, рождение Лизы и Степы, совместные планы, надежды... И все это перечеркнуто его предательством, его жестокостью, его попытками уничтожить меня.

— Ты просишь прощения, — сказала я медленно. — А что ты сделал, чтобы его заслужить?

— Я... я не знаю, — растерянно ответил он. — Ты не знаешь, — повторила я. — А я знаю одно: ты до смерти напугал моего сына. Ты хотел отнять его у меня. Ты угрожал мне смертью. Ты уничтожал мое дело. И теперь, когда у тебя ничего не осталось, ты звонишь и просишь прощения.

— Катя... — Нет, — перебила я. — Слушай меня внимательно. Мне на тебя все равно. Я тебя прощаю. Не ради тебя — ради себя. Чтобы отпустить этот груз. Чтобы перестать носить в себе эту боль. Я прощаю тебя за все. Но видеть тебя больше не хочу. Никогда. И Степа… Если ты еще его еще хоть немного любишь. Не подходи. Не звони больше. Вырастет — поговорите. Но не сейчас.

— Катя, пожалуйста... — Прощай, Сергей.

Я нажала отбой. Положила телефон на стол и долго смотрела на него, чувствуя, как по щекам текут слезы. Тихие, очищающие.

В комнате было тихо. Только дождь стучал по стеклу. А на душе вдруг стало легко. Пусто, но легко. Будто я скинула многолетнюю ношу, которую даже не замечала на своих плечах.

Из темноты выступила фигура. Ира стояла в дверях, закутанная в халат. — Я слышала, — тихо сказала она. — Ты молодец.

Я вытерла слезы. — Я правда его простила. Не знаю, как это вышло.

— Это называется свобода, — Ира подошла и обняла меня. — Ты освободилась. От него, от прошлого, от всего.

Мы стояли в темноте кухни, обнявшись, и я чувствовала, как внутри разливается покой. Все закончилось. Действительно закончилось.

***

Я долго собиралась с духом, прежде чем набрать номер Маргариты Петровны. После всего, что случилось, после судов, угроз, попытки похищения — звонить матери человека, который столько боли принес в мою жизнь, было странно и трудно.

Но она была бабушкой Степы. И, в отличие от сына, она не сделала мне ничего плохого. Наоборот — она предупредила, она рассказала правду, она выбрала мою сторону в этой войне.

— Екатерина? — ее голос в трубке звучал устало, но с ноткой удивления. — Ты?

— Здравствуйте, Маргарита Петровна, — я старалась говорить ровно. — Я хотела бы заехать. Поговорить. Можно?

Она помолчала, потом ответила: — Приезжай, конечно. Я дома.

Ее квартира встретила меня запахом лекарств и одиночества. Маргарита Петровна постарела за эти месяцы — осунулась, сгорбилась, под глазами залегли темные тени. Но взгляд остался таким же острым, проницательным.

— Проходи, — она посторонилась, впуская меня. — Чай будешь?

— Да, спасибо.

Мы прошли на кухню — ту самую, где когда-то она открыла мне страшную правду о своем сыне. Я села на тот же стул, она поставила чайник.

— Как Степа? — спросила она, не оборачиваясь. — Хорошо. Приходите в гости, он будет рад.

Она обернулась, и в ее глазах блеснули слезы. — Спасибо, Катя. За то, что не держишь зла. За то, что разрешаешь видеть внука. Я знаю, я не заслужила...

— Перестаньте, — перебила я мягко. — Вы не виноваты в том, что сделал Сергей. Вы предупредили меня, вы помогли. Я это помню.

Она села напротив, обхватив чашку руками. Пальцы ее дрожали.

— Я хочу извиниться перед тобой, — сказала она тихо. — За сына. За то, что вырастила такого... такого монстра. За то, что не увидела вовремя, не остановила. Думала, перебесится, остепенится. А он... — она махнула рукой.

— Вы не могли знать, — я накрыла ее ладонь своей. — Он взрослый человек. Сам отвечает за свои поступки.

Маргарита Петровна подняла на меня глаза. — Ты удивительная, Катя. Столько вытерпеть и не озлобиться. Я восхищаюсь тобой.

Мне стало неловко. — Я просто живу дальше. Ради детей. Ради себя.

Она кивнула, вытерла слезы салфеткой и вдруг сказала: — Ты знаешь, чем кончилось? Суд над ним.

Я замерла. — Слышала краем уха. Но подробно — нет.

— Условный срок, — Маргарита Петровна покачала головой. — Три года условно. За организацию нападения. Адвокаты постарались, убедили суд, что он раскаялся, что был не в себе, что больше не повторится.

Я молчала, переваривая информацию. Условный срок. Он останется на свободе. Будет ходить по земле, дышать тем же воздухом, что и мы.

— Ты боишься? — спросила свекровь, внимательно глядя на меня.

Я подумала. И поняла, что… нет. У меня была защита. И я верила в нее. Я была «за каменной стеной». — Не боюсь, — ответила я честно. — Он сломлен. Потерял все — бизнес, репутацию, любовницу, семью. Ему нечего терять, но и сил у него больше нет. Он не посмеет.

— Откуда такая уверенность?

— Он звонил мне, — я встретила ее взгляд. — Ночью. Просил прощения. Плакал.

Маргарита Петровна вздрогнула. — И что ты?

— Я простила. И попрощалась.

Она долго смотрела на меня, потом медленно кивнула. — Ты правильно сделала. Прощение — это не для него. Это для себя. Чтобы отпустить.

— Именно, — улыбнулась я.

Мы допили чай, поговорили о Степе, о его успехах в школе, о том, как он скучает по бабушкиным пирожкам. Маргарита Петровна ожила, улыбнулась даже. На прощание она обняла меня — впервые за все годы знакомства.

— Спасибо, Катя, — прошептала она. — За внука. За то, что ты есть.

Я вышла от нее с легким сердцем. Прошлое закрылось окончательно. Теперь можно было жить дальше — без страха, без обиды, без оглядки назад. Впереди была стройка, приют, Степа и Вадим. И это было главное.