Глава 2

Быть скульптором это не просто творческое и профессиональное развитие каждый день. Это образ мышления, атмосфера, стиль жизни. Любая моя работа начинается с эскиза и вдохновения. А дальше я просто забываюсь и творю…

Сидя в своей мастерской на высоком рабочем табурете художника, я рву глину на кусочки, пытаясь как можно точнее слепить задуманную мной композицию. Мои руки буквально пропитаны любимым материалом, и периодически я отхожу посмотреть, что именно получается. На мне затасканные узкие синие джинсы и короткий черный топик, волосы стянуты в гульку и заколоты стеками для лепки. Обуви нет. Это моя фишка, когда я работаю, она мне только мешает. Я привыкла, а пол в мастерской деревянный, из натурального массива, сам по себе теплый — ноги совсем не мерзнут.

— Обожаю, когда ты поглощена работой. В такие моменты ты особенно красивая. Это что? — Несмотря на обиду и боль, по загривку ползут мурашки.

Я бы очень хотела перестать на него реагировать. Чтобы мне было все равно, когда он вот так врывается в мой мир, посещая мастерскую. В начале наших отношений это обычно заканчивалось жаркими поцелуями, а теперь у меня есть только одно желание — выставить его вон. Слышу голос мужа, а вижу перед собой Ладу и ее кулон между сисек.

— Мое произведение называется «Все мужики козлы». Это своеобразный гимн гулящим мужьям, думаю, ее купят с руками и ногами. Измены сейчас в тренде.

Не оборачиваясь, продолжаю творить. Растираю очередной прилепленный к скульптуре кусочек. Конечно же, я узнала голос мужа. Странно слышать его у меня в мастерской посреди дня. Обычно он всегда занят.

— Уже сейчас выглядит великолепно, как и все, что ты делала и делаешь.

Помню, когда я впервые с ним разговаривала, меня поразил глубокий проникновенный тембр его голоса. Он действовал как гипноз. Хотелось слушать его, открыв рот. Мои подружки до сих пор считают, что я вышла за Андриевского из-за денег. Но правда в том, что с первой минуты нашего знакомства я не могла перед ним устоять. Я не хотела его дорогих подарков и шикарных жестов. Мне нужен был он: его тяжелый мужской подбородок, покрытый щетиной, аристократически прямой нос и шикарные крупные ладони с красивыми длинными пальцами. Наверное, поэтому сейчас, когда он стоит за моей спиной, мне не хватает воздуха. А еще все время болит в груди.

— Видишь, в центре рыдающая женщина, она собрана из отдельных деталей, которые грубо и вычурно соединяются между собой перемазыванием и вкручиванием. Я не хочу делать ее идеально гладкой, пусть будет такой: раненной и изувеченной. Чтобы все как в жизни. — Поворачиваюсь аккурат в тот момент, когда он останавливается рядом. Муж засовывает руки в карманы брюк и, наклонив голову к плечу, внимательно разглядывает мою работу. Он высокий и статный, а еще умен и воспитан, все это подкупает, вернее сказать, подкупало меня с первого момента нашего знакомства. — Что ты здесь забыл, Елисей Игнатьевич? Началась какая-то эпидемия? Заразившись, твои пассажиры, работники аэропортов и экипажей без всякой видимой причины начали прыгать, кричать и махать руками? Пришлось все прикрыть? Поэтому ты пришел сюда посреди рабочего дня? Дела закончились?

Снова отвлекаюсь на скульптуру. Это лучше, чем встречаться с ним глазами.

— Нет, я просто соскучился, — спокойно и тихо отвечает Андриевский.

— А я уж было подумала, что на дьюти-фри напала саранча.

Грустно прыснув, Андриевский отходит, прогуливается по мастерской, скорее всего, он разглядывает мои готовые работы на стеллажах, это понятно по скрипящим под его ногами половицам.

— Помнишь, как мы с тобой познакомились, Снежа?

Его слышно где-то справа. С горечью выдохнув, растираю глину активнее, периодически беру в руки стеки и подтесываю скульптуру со всех сторон. Мне легче, когда руки заняты.

— Нет. Зато я прекрасно помню, как однажды вошла в дверь твоего офиса, а там Лада застегивает на пышных сиськах твою белую рубашку. Я ее сразу же узнала, потому что самолично утюжила.

Собственные слова обжигают нервы. Андриевский устало и чуть тише, чем до этого, отвечает:

— Я же тысячу раз объяснял, как это произошло. Но ты упрямо не хочешь меня слушать.

— Я просто завидую, у меня-то таких сисек нет. — Смотрю на свой измазанный в глине топик, как будто уверяясь в собственных словах. — Где-то единичка, не больше. А там, думаю, целая тройка. Но тебе лучше знать. Ты их видел без пушапа и подобной лабуды.

Дичь, которую я несу, ранит меня саму. Это все равно что засадить по глупости занозу, а потом сесть с иголкой под лампу и ковыряться в пальце наживую. Лучше бы вообще с ним не разговаривать. Но я не могу отпустить. Болит.

— Это стечение обстоятельств, Снежа. Я позволил ей переодеться, так вышло.

— В кабинете президента компании? — с сарказмом переспрашиваю я. — Как удобно. В следующую персональную выставку вечернее платье буду надевать не дома, а в офисе директора центрального выставочного зала города. Ему как раз где-то как тебе, я думаю, он мне тоже позволит.

— С тобой тяжело, — добавляет он как будто бы изможденным голосом.

— Да, изначально ты думал, что я стану удобной женой президента, но я не смогла смириться с участью красивой картинки. Терпилы из меня не получилось, извини, а тебе жена нужна для поддержания имиджа, Елисей, мы в друг друге ошиблись, так бывает, — последнюю фразу я заканчиваю, работая над глазницами своей плачущей девушки, сейчас они словно темные дыры.

Несколько месяцев назад точно такой же пролом образовался в моем сердце, и он не заживает. Надеюсь, что я скоро переболею своим мужем и меня отпустит окончательно. До Нового года осталось совсем чуть-чуть, а после он обещал отпустить меня.

— Любого человека можно обвинить во всех грехах, любимая, ты это прекрасно знаешь.

— Не смей! — Резко дергаюсь, разворачиваюсь, жалко и беспомощно угрожая ему стеком.

Потому что это его «любимая» жалит почти как тысяча пчел. Я не могу причинить мужу вред, но хочу, чтобы ему было больно. А он смотрит мне в глаза, да так грустно, что аж зубы сводит.

— Никогда больше так меня не зови! От этого еще противнее! Ты понятия не имеешь, что это слово значит. И прекрасно знаешь, что я согласилась подождать с разводом до этого чудесного семейного праздника с елкой и гирляндами только ради Паши.

Елисей молчит. Складка между бровями становится глубже. Он будто бы даже злится, кажется, и его терпению приходит конец.

— Ну, естественно, ради Паши. Как же иначе?! — смотрит на меня с ничего не выражающим, абсолютно отрешенным лицом, глаза пустые, потухшие, наверное, он уже жалеет, что связался со мной.

Когда-то наши сердца бились в унисон. А теперь вот совсем врозь.

— Повторю еще раз, если ты забыла. В тот день во время брифинга, который я проводил для сотрудников компании, Лада совершенно случайно облила свою блузку кофе. Ты знаешь ее характер, она трудно сходится людьми, она никого не знала, кроме меня, к тому же тогда я только-только взял ее на работу. Пятно было просто огромным, а кофе горячим, ей пришлось резко покинуть совещание, чтобы не получить ожог. Как она могла в таком виде пройти через все здание? А мы дружим семьями. Это нормально — помогать друзьям.

Снова отворачиваюсь от него, возвращаясь к своей работе.

— Ну еще бы. Помогать другу удовлетворять его жену вполне обычное явление. Петру она наверняка уже осточертела за столько лет, тем более она ведь старше вас обоих. Единственное, чего я никак не пойму: откуда у тебя такая тяга к рухляди?

Несмотря на то, что я не отрываю взгляда от работы и стою к нему спиной, отчетливо слышу, как с его губ срывается очередной разочарованный вздох.

— Я так устал, Снежа, я пытаюсь наладить контакт, а ты только и делаешь, что лезешь на рожон.

— Если чувствуешь постоянную слабость, необходимо проверить гормоны щитовидки. Очень важно сделать УЗИ. А вообще, я думаю, тебе стоит поехать к Ладе. Она пожалеет и поможет расслабиться.

От скульптуры откалывается слишком большой кусочек, недовольно хмурюсь, пытаясь восстановить утраченное. Последнее движение рукой было лишним. Теперь некрасиво. Задумавшись над тем, как это исправить, прикусываю стек. В рот попадает глина. Она меловая, сухая, воздушная, нежно-солоноватая на вкус. Не прилипает к зубам, но хрустит на них, во рту расслаивается на неприятные пластиночки. Хочется выплюнуть. Но я не могу это сделать при нем. Подхожу к столу и беру салфетку, подношу ее к губам.

Я чувствую, как внимательно Андриевский за мной наблюдет. В последнее время он только и делает, что смотрит на меня. По большей части молча, как будто ждет, что однажды я, как Снежная Королева, оттаю и снова стану его милой, тихой супругой-картинкой, постоянно заглядывающей ему в рот.

— Может, и правда, Снеж? А? Поеду к Ладе и наконец-то перестану терпеть эти безосновательные обвинения?! Ты этого хочешь?

— Отлично! — с наигранным восторгом подбадриваю мужа ехать к любовнице, а у самой аж голос срывается. Нет, я этого не хочу! Но говорю совсем другое: — Станете парой официально, и мне не придется ждать боя курантов.

Рану должно было уже затянуть, а она все равно сочится кровью.

— Только ради Павла терпишь все эти совместные походы на корпоративы и до сих пор от меня не съехала?

Он стоит рядом, я к нему боком. Продолжаю тереть рот салфеткой.

— Да, Андриевский, таковым было твое условие. Только ради Паши я до сих пор не настояла на немедленном разводе. А разве ты не делаешь то же самое? Ждешь, пока Лада уйдет от Петра, или подыскиваешь еще одну красивую картинку? Зачем нужен этот гребаный Новый год?

Никак не могу разобраться с салфетками. Тру губы, истерично дергаюсь, отдираю глину с пальцев.

— Я тяну до Нового года, потому что люблю, — отвечает мой муж.

Звук его голоса получается глухим, как будто проходит через толстый слой ваты. Я не хочу ему верить. Даже если он изменил и изменяет мне, продолжая меня любить, меня это мало волнует. Кому-то, возможно, этого хватит, но только не мне.

Сейчас главное — оттереть пальцы и сплюнуть все кусочки глины, скопившиеся во рту. А потом вернуться к своей скульптуре, продолжать лепить, щипать, срезать и гладить, пока не отпустит. Хотя бы чуть-чуть.

Снова слышен скрип половиц. Андриевский уходит, а я, дождавшись, пока муж исчезнет из одного со мной пространства, с рыком отчаяния хватаюсь за край стола, трясу его, беру салфетки, со злостью разбрасываю по мастерской, швыряю об стенку банку с водой, раскидываю эскизы и простые карандаши.

После его слов, так тихо брошенных перед выходом, мне мешает абсолютно все.

Я как-то смотрела видеоролики по йоге, там говорили о том, что, научившись правильно дышать, я смогу избавиться от, казалось бы, далеких от дыхания бессонницы, головных болей, давления, сердечных недомоганий, нервозности, психических расстройств, но… Но как мне правильно дышать, чтобы избавиться от любви?