Глава 42. Георгий

— Гриша, ты ничего мне рассказать не хочешь? Почему у тебя тут столько людей? — мама поправляет очки, насупливается.

— Мам, называй слова своими именами, телочек откуда. Мам, телочки, а то люди-люди, — хихикаю, кажется, я впервые подставил брата.

— Гоша, ты специально так сделал, чтобы я про Гришу плохо думала, ты всегда был стрелочником, — мама превращается в Галину Анатольевну, сейчас она как училка младших классов, которая ненавидит людей.

— Вы чего приперлись, — от брата пахнет перегаром. — Заходите, раз уже так. Можете не разуваться.

Отходит в сторону, на лице равнодушие.

— Мы пришли о твоих косяках поговорить, — блеет отец. — Что у тебя за долги? На что ты их потратил?

— Ооо, вот куда этот разговор ведет, мне это не нравится. А вам какое дело? Братец, тебе надо меня из дома выкурить, так давай, ты мне скажи, я съеду.

— Девочки, вам пора, — мама топает по комнатам.

Прохожу на кухню, не разуваясь. Мой дом, как хочу так и хожу. Отец плетется за мной, Гришка где-то потерялся на расстоянии от коридора до плиты. Кухня в идеальном состоянии, а я иногда переживал, что там уже все в следах от красного вина, пьяных выходок.

Только в углу, рядом с мойкой большой пакет с коробками от доставки еды. Похвально, обычно Гришку нельзя назвать чистюлей.

Я хорошо подумала, не приходи больше. Не хочу.

Сообщение от Сашки. Интересно, почему совесть взыграла, любовь к мужу проснулась. А может, она уже знает, что компания больше Олеськина, чем моя. Бардак по всем фронтам.

— Гоша, откуда у него такие долги? Может, он недвижимость какую-то купил? Просто нам еще не показал? — непонимающе смотрти на меня отец.

— Пап, я не знаю, а сам узнал от людей. Я сейчас, — закрываю трубку. Набираю Сашке и выхожу.

Берет трубку с первого звонка. Не похоже, что она часами металась в выборе.

— Гош, я вроде все понятно написала.

— Нравится, когда мужики в ногах валяются? Так я не буду, — нахожу заусенец на указательном пальце. Откусываю.

— Просто прими к сведению, нет никакой лирики. — Кладет трубку. Прислушиваюсь к ощущениям, не больно. Вообще пустота, кажется, я себя загнал так, что эмоции ушли.

Заглядываю на второй этаж, ощущение, что там женское общежитие.

Мой взгляд перехватывает мама.

— На втором этаже у тебя тоже люди? — она почти топочет ногами, но братцу все равно. Кажется, он с пеленок прошел сепарацию, и его не очень волнует, что нужно родственникам.

— У меня своя жизнь, — Гришка с рыком делает, то, что в детстве называлось потягушки. — Вы чего сюда все разбрелись, я вас не звал.

— У тебя же проблемы, долги, — мама почти кричит, ее голос стал писклявый, как пенапластом по стеклу.

— И? Это моя проблема! Я к вам с ними не пошел, что за истерики?

Брат держится отлично, он всегда герой. Мне надо было не с книжных или сериальных героев пример брать, а с него. Он всегда врал виртуозно, кажется, и сам в это верил.

— Гриш, а ты не забыл, что это не общага, и даже не притон. Я это мой дом, куда ты попросился жить. Один.

— И что? Ты здесь не появляешься, вот я и приехал. Что за вопросы? Жалко теперь? Гош, да ты скажи, и я съеду.

— Хватит хорохориться, — папа бросает фразу и снова замолкает. Его взгляд скачет по комнате. — Мы семья! Давайте все проблемы решать сообща.

Смотрю на маму, интересно, она снова замолчит на полгода или будет делать вид, что ничего не произошло. Иду кхолодильнику, открываю дверцу. Он битком забит алкоголем, оливками и сыром с колбасой в вакууме. Достаю бутылку пшеничного и нарезку салями.

— Денег дашь? Пап, хватит. Ага, Гош, угощайся, — Гришка опирается на дверной откос, руки в карманах, на лице “нафиг вы сюда приперлись”.

— Гриша! У нас есть что продать!

— Не надо ничего продавать. Гошка сойдется обратно с Улькой. И она — курица, которая принесет нам денег. Я же все организовал, чтобы фотки хорошие получились, чтобы она увидела. Чтобы ты мозги включил. А вы, твою мать, все сломали.

— Улька, — пыл мамы угасает.

— Значит, Сашка в курсе? — больно за грудиной.

Гришка молча кивает.

Вот так удар под дых. Спасибо, брат.

Может, она представила, как топать на поклон, проглотить всю ненависть к их семье.

— Мам, Ульянка. Вы слепые? Нестеровы, вы сейчас серьезно? Гошка, ты всегда немного идиотом. Ты такую бабу упустил! Она же... да кому я говорю. Вам по пальцам все разложить? Держите.

Гришка придвигает табуретку. Она шкардышит по крашеному полу, остаются легкие полоски. Ульяна этого и боялась, но я уперся, что лучше знаю, как будет в нашем гнезде.

— А ты на мою жену глаз не положил? А то что-то много совпадений. Ты решил агентом стать, красивых девок по всей стране собирать, моделей искать.

Сидим, как пятиклассники рядом с родителями, а на втором этаже совсем другая жизнь.

— Так, вы тут что такое разводите? Гош! Гриша! — папа снова включается в разговор.

Он похож на игрушку, в которой садится батарейка. Он периодически оживает, не включаясь в ситуацию, произносит пару фраз, а потом заряд заканчивается...

— Гош, может, Гришка прав. Если нужно всего лишь вернуть Ульянку, пусть еще на какой-то период, мы ничего — потерпим.

— Что терпеть? А как она вас будет терпеть. Мы можем этот дом продать, там как раз хватит. И все! Никого терпеть не надо, брат согласен? — Улыбается Гошка.

Родители переносят внимание на меня. Смотрят в четыре глаза и ждут, что я сейчас одним махом решу эти вопросы.

— Родственники, а вы ничего не перепутали? Ульянка — еще почти моя жена. Этот дом — тоже мой, и Ульянки частично. А к долгам никакого отношения я не имею. Почему я своей задницей должен младшенького прикрыть?

— Мы — семья! — робот-папа снова нашел кнопку "вкл".

— Я готов помочь! Но! — запихиваю в рот несколько кружочков салями. — Не своим имуществом.

Девица в пеньюаре входит в кухню, молча. Берет из холодильника пачку томатного сока. Без интереса осматривает нашу компанию, шмыгает и выходит.

— Гриш, чтобы к обеду никого в этом доме не было, — надо заканчивать балаган.

Что-то так противно стало, я же, когда фундамент закладывали, думал, что в этом доме будет большая семья. Много детей, собака, Ульянка всегда беременная. А потом что-то внутри меня сломалось.