Глава 22. Всё, о чем так долго молчали

Ольга Несколько минут назад вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я сижу на кровати, дрожащей рукой держу стакан с водой, и до сих пор не могу поверить в то, что все это происходит наяву. Мой сын жив? Он жив? И все это время рос не пойми где? Не зная о том, что у него есть я? По щекам катятся крупные слезы, сердце кровью обливается. Как такое возможно? Кто им дал право разлучать нас? Как они посмели отобрать у меня ребенка? Ребенка, которого я выносила под сердцем и родила. Живого! Живого родила! А мне соврали, что он родился мертвым. Перевожу безжизненный взгляд на дьявола в женском обличье, который лежит на кровати и виновато смотрит на меня. – Искупила свой грех? – хрипло изрекаю я. – Легче стало? А мне каково сейчас? – сжимаю руки в кулаки. – Каково моему сыну? ТВОЕМУ внуку, от которого ты избавилась как от ненужного хлама! Держась за деревянную спинку, встаю с кровати, и сверлю ее взглядом. – Не прощу… – протягиваю, вкладывая в свои слова всю боль и ненависть к ней. – Никогда не прощу, слышишь? В гробу будешь переворачиваться! В аду будешь гореть! Она лежит словно каменная статуя. Не двигается. Не моргает. Медленно стискивает пальцами простыню и поджимает пересохшие бледные губы. – Риммочка, – с тревогой заглядывает ей в лицо Николай Павлович. – Риммочка, ты меня слышишь? – Где он сейчас? – цежу сквозь зубы. – Где мой сын? – Я не знаю… – ранит еще сильнее. – Его отвезли в подольский дом малютки. Потом перевели в детский дом. – И ты за всю жизнь не поинтересовались, как он? – Мой подбородок дрожит, по щекам текут ручьи слез. – Ни разу не навестила его? Не узнавала, здоров ли он? Как растет в этом детском доме? Как ему живется без мамы и папы? – задыхаюсь от слез. – За столько лет у тебя ни разу не возникло желания рассказать мне правду, чтобы я забрала его оттуда? Смахиваю слезы и злобно прищуриваюсь. – Славик знал об этом? – Славе тоже сказали, что он родился мертвым, – выдавливает она. После этих слов Николай Павлович снимает очки, прижимает пальцы к переносице, болезненно морщит лицо, и из его глаз вырываются слезы. – Мы очень виноваты перед вами, – шепчет он. – Всю жизнь вам сломали. – И все это ради чего? – шипит за моей спиной тетя. – Ради того, чтобы ваш сыночек построил карьеру в Англии? Что же вы за звери такие? – с ненавистью изрекает она. – Нелюди! Ольге всю жизнь снятся ее роды. Всю жизнь мучается! Всю жизнь растит приемную дочь! А у нее свой ребенок есть! – прикрикивает она. – Ее родной сын живет где-то на этом свете, а она и знать не знает о нем! Да как у вас совести хватило так поступить с ней и вашим же внуком?! Сердца у вас нет! Собственного внука в детский дом… Сиротой его сделали при живых родителях. Звери! Тетя подходит ближе к Римме и в упор смотрит на нее. – Небось кругленькую сумму заплатили, чтобы подкупить работников роддома? На это денег не пожалели? А чтобы помочь молодым родителям этими же деньгами, об этом не подумали? Вылечить мальчика, поставить его на ноги, затем переправить Ольгу с ребенком в Лондон. Вот что вы должны были сделать! – снова взрывается она. – Но вместо этого вы всем отравили жизнь! И что это за роддом такой, где лгут матерям о том, что их ребенок родился мертвым? Это ж какие деньги вы им заплатили за подделку документов? По документам мальчик родился мертвым, а потом воскрес и отправился в дом малютки? Так получается? – В ту ночь в роддоме рожала еще одна женщина. На таком же сроке, какой был у Ольги, – не глядя в глаза, рассказывает Николай Павлович. – При поступлении в роддом она сразу заявила, что откажется от ребенка, но… родила мертвого. Ваших детей подменили, – глубоко вздыхает. – Ей сообщили, что ребенок жив, но очень слаб, а тебе сказали, что родился мертвым. Женщина, как того и хотела, написала отказ. – Изверги! – выплевывает тетя. – Изверги вы, и те, кто работает в этом роддоме! – Я сразу улетел в Лондон к Славику, – продолжает Николай Павлович. – Сообщил о том, что случилось. Он рвался в Россию, но я забрал у него паспорт. Не позволил ему все бросить и улететь к тебе, – с досадой смотрит на меня. – Пообещал, что, как только ты встанешь на ноги, мы сразу отправим тебя к нему. – А вместо этого уволили с завода ее отца и вынудили их уехать из поселка, – цедит тетя. – Славик каждый день звонил по несколько раз, просил позвать тебя к телефону. Письма писал… – шепчет Римма. Николай Павлович встает с кровати, и, опираясь на трость, подходит к деревянному комоду. Достает оттуда стопку писем и подает их мне. Перебирая письма, читаю адрес получателя, и не верю глазам. – Но здесь стоит мой адрес! – в упор смотрю на него. – Почему эти письма до меня не доходили?! – У Риммы на почте работала подруга, и та по просьбе Риммы все письма из Лондона направляла к нам. Поэтому ни одно из них до тебя так и не дошло. – Да я смотрю вы всех тут купили! – сгорает от возмущения тетя. – И роддом, и почту! – Вы сказали мне, что Славик встретил девушку и собрался жениться. Это тоже вранье? – Конечно вранье! – фыркает тетя. – Зачем им невестка без приданого? Зачем им в семью дочь простого работника завода? Они же элита! А ты кто? – всплескивает руками. – Эти нелюди пошли на страшное преступление ради того, чтобы ты не посмела войти в их царскую семью. Тебе про сыночка наврали с три короба, мол, жениться собрался, а ему, наверное, про тебя наговорили всякого. Какую историю выдумали про Ольгу? – вопросительно смотрит на них по очереди. – Мы… мы сказали, что ты после всего случившегося вместе с отцом переехала в другой город. И что мы не знаем, где ты находишься, – прикрыв глаза, произносит Римма. – Славик прилетел в Россию, оббежал всех твоих соседей, кто-то сообщил ему о том, что ты в Москве, и он тем же днем отправился туда искать тебя. Ему было известно только имя твоей тети. Да и твоя фамилия слишком распространенная. Смирновых в столице хоть пруд пруди, – снова глубоко вздыхает Николай Павлович. – Телефонов у вас тогда не было, интернета тоже. Славик вернулся ни с чем. Мы пообещали ему, что подключим все свои связи, чтобы найти тебя, и убедили вернуться Лондон. А через полгода я сообщил ему… точнее, соврал, – опускает взгляд мужчина, – что ты живешь в Москве, жива, здорова, и… вышла замуж. – Гнилые языки! – гремит на всю комнату тетя. А у меня все слова закончились. Я визуализирую все, что тогда происходило, и не могу в это поверить. Сколько лжи… Господи, сколько лжи-и-и! И три сломанные, безжалостно растоптанные, уничтоженные жизни… Меня сейчас волнует только один вопрос: где. Мой. Сын? – Отношения с Вячеславом у нас испортились после того как он окончил университет, – глядя потухшими глазами в окно, продолжает Николай Павлович. Такое чувство, что они сегодня решили покаяться во всем, что сотворили в своей жизни. – Тогда мы буквально принуждали его жениться на дочери моего партнера. Он отказался, настоятельно попросил не лезть в его жизнь, остался в Лондоне, и стал очень редко приезжать сюда. Только болезни матери заставляют его изредка появляться здесь. – Он знает, что я родила живого ребенка, и что вы сдали его в детский дом? Николай Павлович, продолжая смотреть в окно, отчаянно мотает головой. – Нет… ему мы так и не смогли рассказать об этом. Знаем, что никогда не простит. – И ты не говори ему, Ольга, – всхлипывает Римма. – Он проклянет нас. Тебе рассказали, потому что больше не могли держать это в себе. Поверь, бог меня уже наказал за все. Я полжизни больная проходила: два сердечных приступа, пневмония, от которой чуть не померла, потом ноги стали отказывать, а сейчас последняя стадия онкологии. И внуков у нас так и не появилось… Ее глаза наполняются слезами, подбородок дрожит. – Может, найдешь его… сына своег… – Где?! – резко перебиваю я. – Где мне его искать?! Двадцать пять лет прошло! Он взрослый мужчина, у которого наверняка есть семья! По-вашему, он примет меня с распростертыми объятиями, и скажет: «мамочка, как долго я тебя ждал»? Столько времени из-за вас упущено, – плотно сжимаю губы и чувствую, как глаза снова жгут слезы. – Вы хоть что-нибудь о нем знаете? Усыновили его, или до совершеннолетия жил в детском доме? И если усыновили, то кто? Где он сейчас может быть? В Подольске? В каком-то другом городе? Есть хоть какая-то зацепка? – прикрикиваю я. Меня всю колотит. Сердце стучит как бешеное. Я не понимаю… Я не понимаю, зачем они мне сказали о том, что у меня есть сын, но при этом они совершенно ничего о нем не знают. Чтобы окончательно добить меня? Мол: вот теперь живи, зная о том, что где-то на этом свете у тебя есть сын, и мучайся, потому что ты никогда его не увидишь. «Что за издевательство?» – шумно выдыхаю я, запуская пальцы в волосы. – Родильного дома, в котором ты родила, уже не существует, – хрипит Римма и начинает кашлять. – Но я могу сказать тебе, где найти акушерку, которая принимала у тебя роды, – снова кашляет. – Это та самая подруга, с которой я тесно общалась в то время. Она может точно сказать, куда отправили мальчика. Съезди в детский дом, – не может говорить из-за кашля. – Надеюсь, ты выйдешь на его след. – Риммочка, держи воду, – протягивает ей стакан Николай Павлович. – На сегодня хватит. Ты совсем слаба. – Оля, прости меня, – давится от кашля Римма. – Прости… Надеюсь, хоть на том свете я смогу понаблюдать за тем, как ты воссоединишься со своим сыном, и… – На этом нужно было наблюдать! – гаркает тетя. – И сделать это нужно было двадцать пять лет назад! Говорите имя этой акушерки! – приказывает она. – Лаврентьева Надежда Аркадьевна. Раньше она жила, – и называет адрес. Тетя хватает меня за руку. – Поехали, Оль! Поехали, моя хорошая, пока они не добили тебя окончательно. – Прости меня, – слышу за спиной жалобный голос Риммы. – Прости, если сможешь… Не оборачиваясь, выхожу из комнаты, словно на автопилоте иду к выходу из дома, и, идя к машине, без конца кручу в голове имя акушерки и ее адрес. Тетя что-то говорит, говорит, но я ее не слушаю. «Я должна узнать, в каком детдоме он рос. Я должна его найти», – твержу мысленно. Садимся в машину, я быстро набираю в навигаторе адрес акушерки, и со свистом колес отъезжаю от магазина.