Глава 34

Это было мое самое странное лето. Лишенное прежних ценностей и тех составных частей, без которых, казалось бы, вообще невозможно нормальное существование.

Могла ли я подумать в прошлом году, что мой муж, с которым прожила двадцать лет в неплохом браке решит, что я устаревшая модель и подлежу обновлению? Что иметь при себе молодую звезду приятнее и престижнее, чем женщину, родившую ему трех детей и всю жизнь ставящую семью и его самого превыше всего?

Могло ли мне хотя бы в дурном сне привидеться, что двое из трех моих детей фактически откажутся от меня, променяв все на ту же звезду? Что слово «мама» окажется для них синонимом скуки, нравоучений и прочих не слишком важных вещей, от которых можно запросто отказаться? Что им потребуется полгода, чтобы прийти в себя и осознать масштабы катастрофы?

Простила ли я их? Простила. По крайней мере Марину и Артема – потому что материнское сердце, на то и материнское, чтобы принимать детей, несмотря ни на что.

Хотела ли я вернуться к прежней жизни с ними? Да простят меня поборники культа «я всем должна» – нет.

Потому что я тоже живой человек, потому что лишь опустившись на самое дно отчаяния, я поняла, что надо жить не только для кого-то, но и для себя. Иметь собственные интересы, не растворяться в других, путь даже эти другие – самые близкие люди на свете. Любить себя, как бы банально это не звучало, ценить. Всякое в жизни бывает. Моя вот сложилась так, преподнеся неприятный и очень болезненный подарок в виде предательства.

Пришлось себя отстраивать с нуля, искать новые ориентиры в кромешной тьме и снова учиться летать.

Да, крылья уже не те. В них нет того золотистого блеска и воздушных переливов, что прежде. Они тронуты пеплом, местами прожжены насквозь и исполосованы глубокими шрамами, но это этого не менее прекрасны. И они мои.

И жизнь не заканчивается после развода, как я малодушно думала раньше. Она идет своим чередом, заполняя пустоту новыми деталями, событиями, людьми. Надо только открыться, дать шанс им и себе.

Утонуть в сожалениях об утраченном – легко. Гораздо сложнее дать себе тычка и начать двигаться. Начать что-то делать. Не позволять себе опускать руки и превращаться в блеклую тень на дне выгребной ямы.

Я была там и знаю о чем говорю. Те, первые месяцы навсегда останутся жутким черным пятном в моей памяти. Тогда казалось – все, конец. Надо лечь, сложить руки на груди и помереть, потому что уже никогда ничего хорошего в этой жизни не появится.

А оно взяло и появилось. В виде новых людей, которые не только поддержали, но и наполнили смыслом мое обезвоженное предательством существование. В виде любимого дела, которое я всегда откладывала на потом, лишь по причине того, что кому-то оно мешало. В виде новых мест.

Боже, да я уже со счета сбилась с этими местами.

Алтай с его красотами, от которых захватывало дух. На поезде по Золотому Кольцу. Автомобильные поездки по области в выходные.

Оказывается, столько интересного все это время было под носом, а я даже не подозревала об этом.

Какая на фиг пешая прогулка к подножью Белухи, когда борщ надо варить? Без борща ведь никак, борщ — это святое, его ведь так любят.

Какой Ярославль, если у сына экзамены в универе? Он же малыш, которого мамочка должна обложить со всех сторон пуховыми перинами и стоять с опахалом над его светлой головушкой, попутно выдавая по первому щелчку форму, глаженые рубашки и любимые пироги.

Разве можно просто поехать на реку поздно вечером и купаться, если у дочери плохое настроение и поэтому она поставила себе цель испортить его всем окружающим?

Никак нельзя.

А уж если муж сказал, что поход с ночевкой — это развлечение для нищебродов и колхозников, то и вовсе не стоит никуда соваться.

Им же всем виднее. Они же лучше знают, чем тебе следует заниматься, что тебе должно нравиться.

Я не обижалась на них. В том, как все у нас сложилось моей вины было не меньше – сама позволила загнаться себя в такие рамки, изначально не сумев отстоять свои границы. Но и возвращаться обратно не собиралась. Потребовался очень болезненный урок, чтобы я научилась ценить себя и свою свободу.

Семья — это великое счастье, но если так случилось, что от нее остались только руины, то надо учиться наслаждаться другими вещами, не загоняя себя в пучину безнадеги и отчаяния.

Свобода – это тоже счастье, просто другое. Его надо прочувствовать, понять, распробовать вкус. Он свежий, с легкой горчинкой и нотками безумия. Мне он нравился. И нет, совесть меня не мучила.

Любовь к Ланскому угасла, а дети выросли и разлетелись кто куда. Влад, как и прежде носился по бескрайним снежным просторам за медведями, Марина уехала учиться в Питер, Артем неожиданно для всех ушел в армию. Сказал, что ему нужно взрослеть.

Твое право сын. Взрослей. Учись просчитывать последствия своих поступков наперед и принимать взвешенные решения. А также ценить то, чем обладаешь, людей, которые рядом с тобой. А если захочешь приехать в мой дом – я буду ждать тебя несмотря ни на что. Вас всех буду ждать. Всегда.

Все так, как и должно быть. Так, как было предрешено судьбой.

Единственное, что не вписывалось в концепцию моей новой жизни – это звонок поздно вечером, с незнакомого номера.

— Вера Андреевна, здравствуйте. Вас беспокоят из гастроэнтерологического центра. К нам поступил пациент Ланской Николай Павлович. Знаете такого?

— Мой бывший муж, — настороженно ответила я.

— Он указал вас, как доверенное лицо и в случае чего, велел связываться с вами.

— Что случилось?

***

У Ланского все было сложно.

Каждый день был похож маленькое сражение, исход которого никогда нельзя было предугадать заранее. Иногда удача была на его стороне, а иногда поворачивалась лицом к противникам, демонстрируя ему самую настоящую задницу.

Он смертельно устал.

Все эти бесконечные суды – то с Борисом и его кодлой, то с Вероникой, которая требовала раздела имущества и действительно грызлась за каждую копейку — встречи с адвокатами, построение стратегий, взлеты и падения. Сложно.

Николай был бойцом по натуре, но порой ловил себя на мысли, что отчаянно хотелось бросить все, махнуть рукой и уехать далеко-далеко. Купить землю где-нибудь посреди поля. Гектаров так десять. Обнести ее забором из колючей проволоки, пустить ток по периметру, а по территории – десяток алабаев или кавказских овчарок.

А в центре дом. Небольшой, но уютный. С креслом-качалкой у камина, террасой, с которой можно будет наблюдать за садом, и обязательно с высокими окнами, чтобы всматриваться в зимние снегопады.

И тишина…

И чтобы рядом не было никого лишнего.

Почему-то в этих мыслях никогда не было Вероники или каких-то других молодых девок. Шумных да ярких, с ногтями, накладными ресницами и пухлыми варениками вместо губ. В этих фантазиях всегда была Вера. Со своей мягкой улыбкой, тихим голосом и поразительной способностью дарить умиротворение.

Увы. Если с гектарами, домом и алабаями вопрос можно было решить – стоило только как следует захотеть, то вот с Верой все. Поезд уехал.

Ланской присматривал за ней.

Вернее, он себе говорил, что присматривает, просто так, чтобы убедиться, что у бывшей жены все в порядке. Она ведь без него никак вообще, не приспособленная к жизни, только и умеет на кухне шуршать, да домом заниматься…

На деле все было совершенно не так. Он просто как полоумный наблюдал за ее жизнью, которая внезапно оказалось куда более насыщенной и интересной, чем у него самого. Он вдруг с необычайной ясностью понял, что никакая Вера не клуша… просто ей не повезло со спутником жизни.

Вспомнил, какой она была раньше, как у него самого кружилась голова от ее близости. Как ревновал ее ко всем особям мужского пола от восемнадцати и до бесконечности. Как восхищался ее яркой, словно солнце улыбкой.

А потом сам же начал гасить ее свет. Шаг за шагом, методично, забирая все под свой контроль, ведь он же лучше разбирается во всем, ему виднее.

Оказалось, что ни черта он ни в чем не разбирался.

В последнее время Ланской часто приезжал к клинике, чтобы хотя бы мельком увидеть хрупкий силуэт, а порой наведывался к ее дому, стоял на другом конце двора и бездумно таращился на ее окна.

Думал. Много думал, и мысли были далеко не радостными.

Он не только бизнес просрал, но и что-то куда более важное. Часть себя. Ту, что всегда держала на плаву и давала уверенность в собственных силах.

Вдоволь наразмышлявшись, он ехал домой.

Кстати, дом он тоже просрал. Так гордился им, так категорично заявлял Вере при разводе, что он останется ему, и что в итоге?

Ремонт, затеянный еще Вероникой, так и не закончился. Гостиная по-прежнему была цвета тухлого говна, местами виднелась потрескавшаяся, пересохшая штукатурка и не до конца ободранные обои. Неуклюжая мебель, которая обошлась ему просто в баснословные суммы, все так же была накрыта пленкой и бесполезной грудой стояла посреди комнаты.

У Ланского не было ни сил, ни времени этим заниматься, и переложить эти хлопоты было не на кого. Потому что дом внезапно опустел.

По комнатам не слонялся, маясь безделием, Артем. Не ворчала марина. Никто никого не задевал, не закатывал глаза и не просил денег.

Ланской остался один в доме, который когда-то был источником сил, вдохновения и уюта, и в котором сейчас не осталось ровным счетом ничего. Просто стены, коробка, лишенная всяческой жизни и магии.

В принципе, Николаю было на это плевать. Он так измучился на своей войне, что приползал домой только принять душ, переодеться и поспать.

Тоскливо было. Как-то так получилось, что из прежней хорошей жизни – спокойной, размеренной, наполненной уютом и теми мелочами, которые незаметно делали счастливым, Ланской перенесся в болото, в котором не было ничего, кроме зловонной грязи.

И винить некого, кроме самого себя. Все сам, своими собственными руками…

На фоне этого нескончаемого стресса и разочарования усугубились проблемы со здоровьем.

Изжога, ставшая его самой верной спутницей и подругой, обострилась настолько, что загремел в больницу. И уже там выяснилось, что у него язва размером с пятак и настолько глубокая, что без экстренной операции не обойтись.

В тот момент, когда ему это сказали, Ланской испытал нечто похожее на злорадство. Так ему и надо, придурку старому. Так и надо.

А когда заполнял анкету и нужно было указать контакты кого-то из родственников, он не задумываясь написал номер бывшей жены, только сейчас осознав, что в его жизни никогда не было человека ближе.

Приходил он в себя долго. Сквозь тяжелую пелену сначала пробивались чьи-то голоса, однако смысл слов уплывал и не было сил открыть глаза. Потом снова темнота.

Когда очнулся в следующий раз – мучала дикая жажда. Он прошамкал потрескавшимися, онемевшими после операционной трубки губами:

— Пить, — и сам не смог понять, что сказал.

Однако кто-то другой понял. Из ниоткуда возник стакан, и живительная влага полилась в рот.

На третий раз он пришел в себя настолько, что смог, наконец, открыть глаза и осмотреться. Палата. Капельница. Пищащий прибор рядом… И Вера, стоящая у окна и задумчиво смотрящая на больничный парк.

Увидев ее, Ланской почувствовал, как к горлу подкатил горький ком.

Какой же он идиот… Потерять такую женщину.

— Вера.

Услышав свое имя, она вздрогнула и обернулась.

***

Я отвлеклась. Смотрела, как голуби делят кусок где-то сворованной булки, и пропустила момент, когда Ланской пришел в себя.

— Вера, — раздался слабый, дребезжащий голос бывшего мужа.

Он попытался приподняться и тут же сморщился от боли

— Лежи спокойно, — строго сказала я, подходя ближе и поправляя подушку. — тебе сейчас нужен покой. Сейчас подойдет врач.

Я нажала кнопку вызова, а Николай замер, как-то странно уставившись на меня. Будто первый раз видел. Метался взглядом по моему лицу и молчал.

— Если тебе интересно, то операция была долгой, сложной, но прошла успешно. Тебе удалили часть желудка, — с упреком сказала я, — сказали, что ты сам все запустил, невовремя пил таблетки, если вообще пил. Не соблюдал диету. Я же говорила тебе, что это не шутки. Забыл?

— Забыл, — послушно ответил он, — я много чего забыл.

Кажется, в этих словах было гораздо больше, чем казалось на первый взгляд, но я не хотела вникать. И не стала.

Присутствие в этой палате и так давалось мне слишком тяжело. Я чувствовала себя не в своей тарелке, и, если честно после того, как Николай пришел в себя – испытала облегчение и желание поскорее уйти. Мне больше не было места рядом с этим человеком, я не чувствовала себя ни в комфорте, ни в безопасности. Он стал для меня чужим.

Так странно. Столько лет прожить вместе, столько раз делить с ним постель, встречать рассветы, родить ему троих детей, а потом всего за несколько месяцев стать чужими.

Однако это не отменяло вежливости и желания чисто по-человечески поддержать, поэтому я натянуто улыбнулась:

— Зато есть плюс. Теперь ты похудеешь, станешь стройным как молодой кипарис.

Он не улыбнулся в ответ, просто смотрел, и от этого взгляда было не по себе.

— Вер, а что, если нам попробовать…заново?

Уж лучше бы и дальше молчал.

Я только покачала головой:

— Ты не в себе, Коль, так бывает после наркоза.

— Нет, Вер, — горько произнес он, — я сейчас мыслю, как никогда трезво.

— Да? Здорово. Значит, быстро пойдешь на поправку. — улыбнулась я и плавно освободила руку, которую он умудрился заграбастать, и не позволив ему продолжить, сменила тему, — Как проходит твоя судебная тяжба?

— С переменным успехом, — просто признался Ланской, — иногда кажется, что я их. Иногда они меня.

— Сколько все это продлится?

— Трудно сказать.

— Я уверена ты справишься.

— Справлюсь. Если ты будешь рядом.

Глупец. Неужели не понимает, что такие разговоры между нами больше не уместны?

— Нет, — ответила я резче, чем того требовала ситуация. Потом смутилась и добавила уже более мягким тоном, — Нет, Коля. Никаких рядом. Я…я выхожу замуж.

Его перекосило так, что я даже испугалась, а не разошлись ли швы?

— Все в порядке? Больно?

— Больно, — прохрипел он.

— Надо поторопить врача! — я снова бросилась к кнопке вызова.

— Не надо, Вер. Болит не там, где резали. А в душе…Я не могу тебя отпустить.

— Ты уже отпустил меня. Забыл? Прошлой осенью, когда сказал, что теперь я свободна и могу заняться своей жизнью.

— Я был идиотом. Не ведал, что творю, — заговорил он так быстро, будто боялся не успеть, — затмение зашло.

— Тссс, — я приложила палец к его сухим горячим губам. — не надо, Коль. Что сделано – то сделано. Обратного пути нет. Ты же понимаешь это.

Он сник, а потом уныло усмехнулся:

— А твой будущий муженек в курсе, что ты торчишь тут со мной. Вряд ли он обрадуется, если узнает, что…

— Он в курсе, — спокойно ответила я, — и более того, он сам меня сюда привез, и все это время был со мной. Сейчас просто ушел за кофе.

Ланской позеленел. Посмотрел на меня с мимолетным упреком, а потом усмехнулся:

— Так и хочется сказать, что тебе нельзя так поступать, но я не в праве этого сделать.

— Рада, что ты это понимаешь, — сказала я, забирая сумку с маленького гостевого диванчика.

— Уже уходишь?

— Да. Мне больше нечего тут делать. Операция прошла удачно, ты пришел в себя, дальше все будет хорошо. А я…а мне пора.

Тем более в палату пожаловал врач, и я с чистой совестью могла оставить Ланского на его совести.

Уже когда я почти достигла выхода за спиной прозвучало глухое, полное странной горечи:

— Будь счастлива.

— Постараюсь, Коль. А ты поправляйся и береги себя. Диеты. Таблетки, рекомендации врача – слушай внимательно и соблюдай все, что тебя скажут.

Сказала и ушла.

Стоило сделать шаг за пределы палаты, в которой лежал мой бывший муж и сразу стало легче дышать.

Я расправила спину, поправила сумочку на плече и, оставив прошлое позади, бодрым шагом направилась навстречу своему будущему.

Оно, кстати, уже шагало навстречу, неся в руках два стакана с кофе, и еще умудряясь зажимать локтем бумажный пакет с пончиками.

— Очнулось твое сокровище? — спросил Никита с нотками наигранной ревности.

— Да.

— И как все прошло? Поговорили?

— Да.

— Ииии?

— И на этом все. Наши пути окончательно разошлись.

— А он? — продолжал допытываться Ник.

— А что он? Лежит, кряхтит.

— И что, даже не хочется утешить, пожалеть, приголубить?

— На данный момент мне хочется только кофе, и чтобы кое-то не задавал глупых вопросы, — я вытащила у него пакет с пончиками, — и вообще, я сказала Ланскому, что выхожу замуж, но если ты во мне сомневаешься…

— Никаких если, – грозно насупился Ник, — мне просто нравится тебя ревновать.

Я усмехнулась:

— Не спорю, что-то в этом есть. Но еще больше мне нравится, когда ты меня просто любишь. Ты же любишь? — подозрительно посмотрела на того, кого подарила мне судьба.

— Люблю, Вер. Больше жизни люблю.

— И я тебя люблю, — встав на цыпочки, я чмокнула его в нос.

А потом, взявшись за руки и неторопливо попивая обжигающе-горький кофе, мы пошли прочь, оставляя за спиной все прошлые обиды и неприятности.