Глава 22

Влада

Никакое чистосердечное признание я, конечно же, писать не стала. И на всех допросах упорно пыталась доказать, что ни к чему из того, что мне вменяют, отношения не имею. Каждый раз я садилась напротив следователя с надеждой, что сегодня меня наконец-то выслушают, поймут, поверят. Но с каждым новым допросом эта надежда таяла, как снег под весенним солнцем.

Естественно, мне никто не поверил! Да и не собирался никто верить. Я видела это в их глазах, их холодное равнодушие, граничащее с презрением. Они уже вынесли мне приговор, ещё до суда, ещё до того, как я успела что-то объяснить. Для них я была просто очередной преступницей, пытающейся выкрутиться из неприятной ситуации.

И прежде всего потому, что всё, что сейчас со мной происходило, было чётко спланировано. Каждая деталь, каждый документ, каждое свидетельство, всё было продумано до мелочей. И спланировано не кем-нибудь, а моим мужем. Человеком, с которым я строила будущее, делила постель, от которого носила ребёнка под сердцем. Человеком, которому я доверяла больше, чем самой себе.

Но даже моя беременность, наш будущий ребёнок не остановило его. Не заставило хотя бы на секунду усомниться в правильности своих действий. Он воплотил свой коварный план в жизнь с холодной расчётливостью опытного манипулятора, не оставив мне ни единого шанса на спасение.

Но и это было не самое страшное. Самым болезненным ударом стало то, что вместе с Борисом меня предала сестра. Моя родная сестра, которую я вырастила, которой дала путёвку в жизнь, ради которой жертвовала своими интересами, своими годами. А ведь у меня её могли забрать в детский дом, и были такие настойчивые попытки у органов опеки. Помню, как я, восемнадцатилетняя девчонка, стояла перед суровыми тётками в строгих костюмах и доказывала, что справлюсь, что смогу дать сестре всё необходимое.

И я смогла, отстояла её, чтобы мы не разлучались, чтобы были друг у друга. Я работала на двух работах, недоедала, недосыпала, но зато Света ходила в хорошую школу, носила красивую одежду, ни в чём не нуждалась. Я была для неё и матерью, и отцом, и старшей сестрой одновременно.

А она не только забралась в постель к моему мужу, но и помогла ему упечь меня за решётку. А когда меня арестовали, даже не пришла ко мне ни разу. И от этого было ещё больнее. Ведь она даже не пыталась показать, что волнуется за меня.

Я, естественно, до последнего не верила в это. Не могла поверить, что человек, ради которого я пожертвовала своей молодостью, способен на такое предательство. Пока мне на телефон, который я в очередной раз выпросила у надзирателя, чтобы позвонить адвокату, не пришло смс-сообщение от моей сестры: «Ты получила то, что заслужила!»

Я несколько раз перечитала эти слова, не веря своим глазам. Сердце колотилось так сильно, что я боялась, что оно просто разорвётся от боли. А следом пришло второе сообщение: «Теперь ты на своём месте, а я на своём!»

Как больно мне было в тот момент, невозможно передать словами! Боль была такой острой, такой всепоглощающей, что я не могла дышать. Казалось, что кто-то вырвал у меня сердце и растоптал его на глазах. Я кричала так, что сбежались все, кто был в СИЗО, и надзиратели, и другие заключённые. Мой крик был животным, первобытным, он шёл из самых глубин души.

Тогда из меня выходила вся эта боль, разрывая душу, сердце, да и всю меня на части.

И именно тогда я поняла, что осталась совсем одна. Что на этом свете нет ни одного человека, который бы помог мне, поддержал, просто поверил в мою невиновность. А есть только те, кто мечтает утопить меня ещё сильнее, кто получает удовольствие от моих страданий.

И они делали, это не стесняясь! Помимо чёрной бухгалтерии, которую я якобы вела втайне от мужа, всплыло так называемое чёрное риелторство. Естественно, со всеми вытекающими оттуда последствиями. В принципе, на нём и была основана вся чёрная бухгалтерия, как объяснил мне следователь с плохо скрываемым торжеством в голосе.

По их данным, я якобы скупала квартиры у одиноких стариков, инвалидов и прочих незащищённых слоёв населения. Использовала их доверчивость, их беспомощность, их одиночество. Люди, которые потом либо оставались на улице, либо попадали в психиатрические клиники, либо вообще бесследно исчезали. А одного из них вообще нашли погибшим в подвале заброшенного дома.

Когда мне рассказывали об этих «моих» преступлениях, я чувствовала, как меня выворачивает наизнанку. Не только от ужаса того, что кто-то действительно совершал эти мерзости, но и от понимания того, что меня обвиняют в них. Меня, которую никогда не смогла бы причинить вред беззащитному человеку.

Так что меня теперь не только в финансовых махинациях обвиняли, но и в других, более тяжких преступлениях. Список обвинений рос с каждым днём, как снежный ком, и я чувствовала, как он накрывает меня с головой, не оставляя возможности дышать.

И чем больше становился этот ком, тем настойчивее мой адвокат просил, чтобы я сделала чистосердечное признание. Каждая наша встреча превращалась в пытку, где он давил на меня, используя все возможные аргументы.

- Вы хоть понимаете, какой срок вам светит?! — возмущался он, придя в очередной раз ко мне на встречу.

Его лицо было красным от злости, а глаза горели фанатичным блеском. Настолько сильно он хотел, чтобы я во всём призналась сама.

- Да вы не выйдете никогда с зоны, понимаете?! Никогда! А если сейчас признаетесь во всём, то я сделаю всё, чтобы ваш срок наполовину скосить! И тогда у вас есть шанс выйти ещё вполне молодой женщиной!

Он размахивал руками, брызгал слюной, его голос становился всё более истерическим. Мне казалось, что он получает какое-то извращённое удовольствие от моих страданий.

А ведь ещё совсем недавно я сама позвонила ему и попросила помощи. А вместо этого он топил меня вместе со всеми.

- Никогда, слышите, никогда я не признаюсь в том, чего не совершала! Ни-ког-да!!! — процедила я ему в лицо, чувствуя, как во мне закипает ярость.

- Да пойми ты, дура! — неожиданно рассвирепел он, и маска профессионализма окончательно слетела с его лица.

Он схватил меня за руку и резко потянул на себя. Его пальцы впились в мою кожу так сильно, что я вскрикнула от боли. От неожиданности я другой рукой инстинктивно закрыла живот, чтобы не удариться о край стола. Мой ребёнок, единственное, что у меня осталось в этом мире.

- Нет никакой разницы, признаешься ты или нет! — цедил он мне в лицо, сверкая взглядом, полным злости и презрения. — Твоя вина уже доказана! Ты виновна! Осталось только дождаться суда! Но только если ты дашь признательные показания, то сможешь выйти раньше. И возможно, застать рождение внуков от своего ребёнка! Ты о нём подумала, дура?! Ты же его можешь никогда не увидеть!

Он давил на самое больное, на то, что причиняло мне невыносимую боль. Мысль о том, что мой ребёнок может вырасти без матери, что он будет считать меня преступницей, разрывала мне сердце.

- Да пошёл ты! — решительно ответила я, вырывая руку из его хватки.

Я прекрасно понимала, что ему нужно моё чистосердечное признание для себя, для своей выгоды, но никак не для меня. Возможно, ему за это заплатили, возможно, он просто хотел закрыть дело побыстрее. Но я не собиралась доставлять ему такое удовольствие. Ни ему, ни всем тем, кто это устроил.

- Тогда твоя песенка спета! — он отпустил мою руку, отшвырнув её с отвращением.

После чего достал из кармана влажные салфетки и, не скрывая брезгливости, тщательно вытер свою руку. Словно я была чем-то заразным, грязным, недостойным прикосновения.

- Ты не выйдешь с зоны, поверь мне, об этом позаботятся! — продолжил он запугивать меня, и в его голосе звучали нотки садистского удовольствия. — Ты сгниёшь там, сгинешь! Но даже если вдруг случится чудо, и ты всё же выйдешь оттуда, то будешь отбросом общества! Ты будешь никем! Абсолютно никем!

Его слова падали на меня как удары кнута, но я не позволила себе показать, как сильно они меня ранят. Я смотрела на него с презрением, которое, надеюсь, он смог прочитать в моих глазах.

После его ухода я долго сидела в камере, обхватив руками живот. Мой малыш шевелился, словно чувствуя моё состояние, и я шептала ему слова любви и обещания. Обещания, что я буду бороться до конца, что я докажу свою невиновность, что мы будем вместе.

Но с каждым днём эти обещания звучали всё менее убедительно даже для меня самой.

А через два дня состоялся суд…

***