Глава 4

Дождь снаружи превратился в ледяную крупу, которая с сухим шелестом билась о стекло такси. Я сидела на самом краю сиденья, стараясь не соприкасаться кожей с холодным дерматином. Красное платье, промокшее насквозь, теперь напоминало вторую кожу — тяжелую, липкую и чужую. Подмышкой, там, где лопнул шов, я чувствовала сквозняк, который казался мне предвестником настоящей зимы. Той самой, что только что воцарилась в моей жизни.

— Приехали, — буркнул водитель, не оборачиваясь.

Я полезла в сумку. Пальцы дрожали, цепляясь за подкладку, пока не нащупали гладкий пластик. Я протянула карту через плечо, даже не глядя на терминал. В голове всё еще звучал смех Анастасии и этот вкрадчивый голос Льва: «Ты — удобный предмет мебели».

Пик. Терминал издал противный, резкий звук.— Отказ, — коротко бросил водитель.— Попробуйте еще раз. Наверное, связь… — я сглотнула комок в горле.— Девушка, я три раза попробовал. «Недостаточно средств» или «Заблокировано». Давайте наличными.

«Заблокировано». Слово вошло в сознание плавно, как хорошо наточенная стамеска в мягкую липу. Лев не терял времени. Он не просто выставил меня из номера, он начал методично отключать систему жизнеобеспечения. Он знал, что у меня нет других счетов. Всё, что я зарабатывала за последние годы, уходило в «общий котел», которым распоряжался он. Его «эффективный менеджмент» в действии: перекрыть снабжение противнику в первые же минуты войны.

— Подождите… — я лихорадочно начала выворачивать сумку.

На коврик такси посыпались ключи, старая помада, чек из строительного магазина на покупку шпона, таблетки от головы. В самом потайном кармашке, за подкладкой, у меня была заначка. Пять тысяч рублей, которые я отложила на покупку редкой морилки. Я достала их — смятые, пахнущие кожей и старым деревом — и отдала водителю.

— Сдачи не надо.

Я вышла из машины и побрела к подъезду нашего элитного ЖК. Огромные стеклянные двери, гранитные вазоны, в которых сейчас вместо цветов мокли остатки снега. Этот дом всегда казался мне крепостью, но теперь я видела лишь декорацию. Дорогую, пафосную, но пустую.

В подъезде пахло лавандой и консьержем — смесью дорогого освежителя и старого чая. Николай, дежурный в ливрее, привычно кивнул мне, но тут же осекся, разглядев мое лицо и растерзанное платье. Я прошла мимо, не глядя на него, чувствуя на спине его колючий, сочувственно-любопытный взгляд. Завтра весь дом будет знать, что «жена Ворошилова вернулась ночью в непотребном виде».

Лифт поднял меня на восемнадцатый этаж бесшумно. Я открыла дверь своим ключом и замерла на пороге.

В нос ударил тяжелый, сладковато-едкий запах гари. Он пропитал всё: дорогую обивку стен, шелковые шторы, мои любимые гобелены. Я забыла про утку. Та самая праздничная утка, мой символ семейного очага, принесенная в жертву на алтарь верности, окончательно сгорела.

Я прошла на кухню, не включая свет. В темноте индикатор духовки горел зловещим красным глазом. Я нажала кнопку выключения, и гул вентилятора стих. Открыла дверцу. Облако черного, едкого дыма вырвалось наружу, заставив меня закашляться до слез.

На противне лежало нечто черное, бесформенное, напоминающее обугленный череп. Это была моя жизнь. Двадцать лет я запекала её в апельсинах и розмарине, поливала соусом из заботы и терпения, чтобы в итоге получить этот уголь.

— Мам? Ты чего в темноте? — голос Антона из коридора заставил меня вздрогнуть.

Я быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони, размазывая по лицу сажу и остатки туши. Сын стоял в дверях кухни, подсвеченный сиянием своего смартфона. Наушники висели на шее, вид был заспанный и слегка недовольный.

— Мам, ну и вонь. Ты утку сожгла, что ли? Я же говорил, не надо было её готовить. Папа звонил, кстати.

Я замерла, сжимая в руке кухонную прихватку.— Звонил? И что… что он сказал, Антон?

Сын прошел к холодильнику, достал бутылку сока и отпил прямо из горлышка. Его кадык мерно двигался. Он стал таким похожим на Льва — тот же разворот плеч, та же уверенность в каждом жесте.

— Сказал, что ты устроила безобразную сцену в «Метрополе». Орала, оскорбляла его сотрудников. Мам, ну серьезно? Тебе сорок два года, а ты ведешь себя как истеричка из дешевого сериала. Папа сказал, что тебе нужно пожить отдельно, остыть. Он предложил мне стажировку в Лондоне с января, представляешь? И машину обещал поменять на новый «Гелендваген» к дню рождения.

Я смотрела на него и не узнавала. Мой мальчик, которому я дула на разбитые коленки, которому читала сказки про благородных рыцарей… он стоял здесь, в облаке дыма от моего сгоревшего сердца, и обсуждал марку автомобиля.

— Антон, ты понимаешь, что он мне изменил? Прямо там, в отеле. С этой… Настей. В наш юбилей.

Антон поставил сок на стол и поморщился, словно я сказала что-то крайне неприличное.— Мам, давай без этих подробностей, а? У отца стресс, огромные контракты. Ему нужна разрядка. Настя — просто ассистентка, это ничего не значит. Ты сама виновата — вечно в своих опилках, пахнешь клеем, в трениках каких-то… Отец — статусный мужчина. Ему нужно соответствовать. А ты… ты как старая привычка. Ну, перебесится он и вернется, если ты сейчас не наделаешь глупостей. Только не ной, ладно? Это реально бесит.

Он развернулся и пошел к себе, бросив на ходу:— И проветри здесь, дышать невозможно.

Дверь его комнаты захлопнулась. Я осталась стоять у плиты. В этот момент я поняла: Лев не просто блокировал мои карты. Он заблокировал мою связь с сыном. Он купил его лояльность за «Гелендваген» и лондонские туманы. Антон не был «нейтрален». Он уже выбрал сторону силы, денег и успеха. Моя любовь для него не имела рыночной стоимости. Она была бесплатным приложением, которое можно обновить или удалить за ненадобностью.

Я вышла из кухни и побрела в кабинет Льва. Мне нужно было найти хоть что-то. Свидетельства, документы, опору.

Кабинет пах дорогим табаком и кожей. На массивном столе из темного ореха — идеальный порядок. Лев любил структуру. Я начала открывать ящики.

Двадцать лет я строила этот дом. Я выбирала каждую плитку, каждую ручку на дверях. Но когда я открыла папку с документами на квартиру, мои глаза наткнулись на сухие строчки: «Собственник: Ворошилова Галина Петровна». Свекровь. С самого начала. Все перепланировки, все мои дизайнерские изыски были вложены в чужую собственность.

Документы на машину? Лизинг на компанию.Счета? Только его подпись.

Я была прозрачной. Невидимкой. Привидением, которое двадцать лет полировало чужую мебель и воспитывало чужого наследника.

В нижнем ящике стола, под стопкой договоров, я наткнулась на небольшую коробочку из-под дорогих часов. Внутри лежала небрежно брошенная квитанция. Клочок бумаги из ювелирного дома «Графф».

Я поднесла его к свету настольной лампы.Дата: 24 декабря. Три дня назад.Наименование: Колье «Изумрудная капля». Белое золото, бриллианты, центральный изумруд — 5 карат.Цена: Два с половиной миллиона рублей.

Перед глазами вспыхнула картинка из отеля. Анастасия на кровати. Изумрудный халат. И на её тонкой, белой шее — тонкая нить, сверкающая в полумраке. Я тогда подумала, что это бижутерия. Дешевка для секретарш.

Два с половиной миллиона. Стоимость небольшой квартиры. Стоимость десяти лет моей работы в мастерской, если переводить это в чистую прибыль.

Я смяла чек в кулаке. Ярость, холодная и острая, наконец-то вытеснила боль. Лев не просто «сменил мебель». Он обкрадывал нас годами, чтобы вешать бриллианты на шею девочке, которая даже не знает, как заварить ему чай.

Я вышла из кабинета и направилась в кладовую. Там, в самом углу, за коробками с зимней обувью, стоял мой кофр. Тяжелый, обитый старыми железными полосами сундук, который достался мне от деда.

Я опустилась на колени и провела рукой по крышке. Дерево под пальцами отозвалось теплом. Здесь были мои лучшие стамески, резцы из японской стали, которые я заказывала еще в те времена, когда мы считали каждую копейку. Здесь были лекалы, по которым я восстанавливала антиквариат в Эрмитаже, когда меня еще звали Региной Марковной, а не «женой Ворошилова».

Это было единственное, что у меня нельзя было отнять блокировкой карты или звонком свекрови. Это была моя кровь, мои навыки, моя суть.

Я открыла кофр. Инструменты лежали в своих гнездах, смазанные маслом, блестящие и верные. В боковом отделении лежал старый ключ с массивным бородком и кожаной биркой: «Промзона, участок №12».

Мастерская деда. Маленький кирпичный сарай в районе старых складов, который Лев годами требовал продать.— Зачем тебе этот хлам, Регина? Там крысы и бомжи. Продай за бесценок, купим тебе нормальную студию в центре, — говорил он.Но я не продала. Я чувствовала, что это — мой последний рубеж. Мой «черный ящик», который уцелеет после крушения самолета. Лев даже не знал, что я оформила её на свою девичью фамилию еще до того, как мы официально расписались. Юридическая зацепка, о которой он забыл в своем высокомерии.

— Ну что ж, Лёва, — прошептала я, закрывая кофр. — Ты прав. Мебель нужно менять.

Я поднялась с колен. Платье больше не давило — оно просто болталось на мне мокрой тряпкой. Я пошла в спальню, скинула красную шелковую дрянь прямо на пол и надела старые рабочие джинсы, растянутый свитер и свои старые ботинки на толстой подошве.

Я собрала сумку за пять минут. Смена белья, зубная щетка, документы, дедушкин блокнот с рецептами лаков. Всё остальное — брендовые сумки, туфли, которые калечили ноги, платья, которые покупал Лев — я оставила в шкафу. Это была не моя кожа. Это была форма сотрудника в корпорации «Счастливая семья», из которой меня только что уволили.

Я вышла в прихожую, подхватила тяжелый кофр. Он весил килограммов двадцать, но сейчас я не чувствовала этой тяжести.

У двери я обернулась. В квартире всё еще пахло гарью. Антон не вышел проводить меня — из-под его двери доносились звуки выстрелов из компьютерной игры. Он воевал в виртуальном мире, пока его реальный мир разлетался на куски.

Я положила ключи от квартиры на тумбочку. Рядом с ними — кольцо с бриллиантом, который «тверже чувств». Оно смотрелось жалко на фоне пыли, которую я не успела вытереть утром.

Я вышла за дверь и не стала дожидаться лифта. Я пошла по лестнице, чувствуя, как с каждым этажом мне становится легче дышать. Гнилой лак был содран. Под ним оказалась пустота, но это была честная пустота. Фундамент, на котором можно строить заново.

Дождь на улице утих, сменившись колючим ветром. Я поймала попутку — старую «Ладу», водитель которой не спросил карту. Он просто взял оставшуюся у меня мелочь и молча повез меня в сторону промзоны.

Я смотрела в окно на удаляющиеся огни элитного ЖК. Там осталась утка, там остался «Гелендваген», там осталось предательство.

Впереди была темнота старых складов и холод кирпичных стен. Но там были мои инструменты. И там я снова была Региной. Мастером, который знает: чтобы восстановить шедевр, иногда нужно разрушить его до основания.