Глава 6

Замок сопротивлялся. Старое железо, съеденное ржавчиной и обидой десятилетнего забвения, не желало впускать меня внутрь. Я давила на ключ всем весом, чувствуя, как металл врезается в ладонь через тонкую кожу перчатки. Промзона встретила меня лязгом далеких составов и глухим лаем собак, запертых за бетонными заборами. Здесь, на окраине, небо казалось ниже, а воздух — плотнее, он был пропитан запахом мазута и замерзшей сырости.

Наконец, механизм сдался. Раздался сухой, болезненный щелчок, и тяжелая дверь, обитая облупившимся дерматином, со стоном отворилась.

Я шагнула внутрь и замерла.

Фонарик в моих руках выхватил из темноты столб пыли, заплясавший в холодном луче. Здесь пахло не так, как в нашей… нет, в их квартире. Здесь не было лавандового освежителя или аромата апельсиновой утки. Мастерская деда пахла по-настоящему: застоявшимся кедровым маслом, сухой стружкой, крысиным ядом и временем. Время здесь не бежало по циферблату дорогих часов Льва, оно слоями оседало на верстаках, превращаясь в серый бархат.

Я прошла к щитку. Пальцы нащупали холодный тумблер. Щелчок — и под потолком, протестующе загудев, вспыхнула одинокая лампа в проволочном абажуре. Свет был желтым, немощным, но его хватило, чтобы я увидела масштаб своего нового «царства».

В углах громоздились скелеты мебели. Стулья без спинок, напоминающие калек на костылях, массивный остов дубового шкафа, который дед так и не успел закончить, горы обрезков шпона, скрученных в причудливые спирали. В центре стоял верстак — огромный, израненный тысячами порезов от стамесок и ножей. Его поверхность была такой гладкой от десятилетий работы, что казалась шелковой.

Я поставила сумки на пол. Звук удара ткани о бетон прозвучал слишком громко, почти вызывающе.

— Ну вот мы и дома, Регина, — прошептала я.

Собственный голос показался мне чужим. В нем не было той уверенности, с которой я обычно обсуждала породу дерева с заказчиками. В нем был страх. Тот самый липкий, первобытный страх женщины, которая в сорок два года оказалась в неотапливаемом сарае с заблокированной картой в кармане.

Я подошла к окну. Стекло изнутри покрылось причудливым узором инея. Я коснулась его пальцем, протаяв крошечную дырочку, чтобы заглянуть в ночь. Там, за милями складов и эстакад, остался мой «идеальный мир». Лев сейчас, наверное, заказывает в номер вторую бутылку шампанского. Анастасия смеется, накручивая на палец прядь своих идеальных волос. А Галина Петровна в нашей гостиной уже планирует, какие шторы поменять первыми, чтобы окончательно стереть мой дух из этих стен.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Нет. Не сейчас. Если я сейчас начну плакать, я просто замерзну здесь, превратившись в еще один предмет забытой мебели.

Я начала действовать механически. Реставрация — это всегда порядок. Я расчистила край верстака, смахнув толстый слой пыли старой ветошью. Достала из сумки пачку салфеток, протерла дедовский топчан в углу. Он был узким, жестким, покрытым старым армейским одеялом, которое насквозь пропиталось запахом нафталина.

Гул мотора снаружи заставил меня вздрогнуть. Свет фар полоснул по окнам, заставив пыль в воздухе вспыхнуть мириадами искр. Кто это? Коллекторы Льва? Или Галина Петровна решила, что я недостаточно унижена?

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли тараном. На пороге, окутанная облаком морозного пара и ароматом чего-то нестерпимо дорогого, стояла Лилия Рюмочкина.

В своей ядовито-розовой шубе из искусственного меха, на огромных каблуках и с боевым макияжем, который не смогла испортить даже декабрьская вьюга, она выглядела здесь как райская птица, случайно залетевшая в заброшенный склеп.

— Матерь божья, Регина! — Лилия обвела мастерскую взглядом, в котором ужас боролся с негодованием. — Ты серьезно? Ты решила поселиться в декорациях к фильму про маньяков?

Она шагнула внутрь, брезгливо обходя кучу стружек. В руках у неё были два огромных пакета из элитного гастронома и шерстяной плед, перекинутый через плечо.

— Лиля? Как ты меня нашла? — я стояла, прижимая к груди грязную ветошь.— Дорогая, я владелица ателье. Я нахожу редкие пуговицы в Париже за два часа до показа. Найти твое родовое поместье в промзоне для меня — разминка для ума, — она подошла ко мне и, не обращая внимания на мою пыльную одежду, крепко обняла.

От неё пахло теплом, уверенностью и тем миром, из которого меня только что вышвырнули. Я на секунду прижалась к её плечу, чувствуя, как внутри что-то начинает оттаивать.

— Так, — Лилия отстранилась и начала решительно выставлять на верстак содержимое пакетов. — Здесь хамон, сыр, нормальный хлеб и бутылка «Клико». Стаканов у тебя, конечно, нет, поэтому будем пить из горла, как настоящие аристократки в изгнании.

Она ловко откупорила бутылку. Пробка глухо хлопнула, и запах дорогого вина на мгновение перебил вонь плесени. Лилия протянула мне бутылку.

— Пей. Это не просьба, это рецепт.

Я сделала глоток. Ледяные пузырьки обожгли горло, возвращая способность чувствовать вкус. Мы сели на верстак, подстелив обрывок старой газеты «Правда» за восемьдесят пятый год.

— Рассказывай, — Лилия внимательно посмотрела на меня. — В деталях. Как этот облезлый лев смог выставить тебя из дома?

Я рассказала. Про «Метрополь», про изумрудный халат, про блокировку карты и утренний визит Галины Петровны. Голос мой звучал сухо, словно я пересказывала чужую, не очень интересную историю. Лилия слушала, не перебивая, только её тонкие пальцы с безупречным маникюром всё сильнее сжимали горлышко бутылки.

— И ты просто ушла? — наконец спросила она.— А что мне оставалось, Лиль? Квартира на матери. Счета заблокированы. Лев… он посмотрел на меня так, будто я — вышедшая из моды табуретка.— Вот именно! — Лилия спрыгнула с верстака и начала мерить мастерскую шагами, её шуба взметнула целое облако пыли. — «Удобный предмет мебели»! Регина, ты хоть понимаешь, что он сделал? Он не просто изменил. Он тебя стер. Он двадцать лет пользовался твоим талантом, твоим терпением, твоим вкусом, а потом просто нажал кнопку «delete». И самое страшное — ты ему это позволила.

— Я любила его, Лиля. Я строила наш дом…— Ты строила ЕГО дом! — Лилия остановилась напротив меня, её глаза сверкали. — Ты была идеальным изоляционным материалом, Реджи. Ты гасила его крики, ты сглаживала его углы, ты затыкала дыры в его бизнесе своими руками. Пока ты реставрировала комоды для его коллекции, он реставрировал свою жизнь, в которой тебе не было места.

Она вдруг полезла в свою огромную сумку и достала оттуда тяжелое складное зеркало в серебряной раме — то самое, которое она использовала в ателье для финальных примерок.

— Посмотри на себя, — она поставила зеркало на верстак и включила встроенную светодиодную подсветку.

Я зажмурилась от резкого света.— Лиля, не надо…— Смотри!

Я открыла глаза.

Под холодным, беспощадным светом на меня смотрела женщина, которую я не знала. Лицо в серых пятнах пыли и сажи. Волосы, когда-то густые и блестящие, теперь висели тусклыми прядями. В глазах — не боль, а какая-то мертвенная пустота. Свитер, растянутый на локтях, рабочие джинсы… Я выглядела как тень. Как призрак самой себя.

— Видишь? — голос Лилии стал тише, но жестче. — Это то, что от тебя осталось после двадцати лет «счастливого брака». Ты позволила ему превратить себя в обслуживающий персонал для его эго. Ты забыла, что ты — Ворошилова. Мастер, чьи работы стоят в частных галереях Европы. Для него ты стала просто фоном.

Я коснулась пальцами своего отражения. Стекло было холодным.— Он сказал, что я пахну опилками и нафталином. Что Настя — это праздник, а я — пыльный чердак.

— Настя — это дешевый пластик, который лопнет при первых же заморозках, — отрезала Лилия. — А ты… ты сейчас на нулевом цикле. Знаешь, как ты сама говорила про мебель? Чтобы восстановить истинную ценность, нужно содрать все слои старой дряни. Вот судьба и содрала с тебя «жену вице-президента». Осталось только дерево. Массив.

Я всхлипнула. Один раз. Коротко и зло.— У меня нет денег, Лиля. У меня нет даже нормальной одежды. Только этот сарай и дедушкины стамески.— У тебя есть руки, — Лилия схватила меня за ладони и перевернула их вверх. — Видишь эти мозоли? Это твоя валюта. И у тебя есть я. Завтра же переезжаешь ко мне. У меня в гостевой тепло, есть душ и нормальное вино.

Я посмотрела на пыльные стены мастерской. На остов шкафа, который так и не закончил дед. На одинокую лампочку. Здесь было страшно и холодно. Но здесь было… честно.

— Нет, Лиль. Спасибо. Но я останусь здесь.— Ты с ума сошла? Здесь же минус пять!— Мне нужно прочувствовать этот холод, — я подняла взгляд на подругу. — Если я сейчас уйду в твой уют, я снова стану «удобной». Я снова захочу, чтобы кто-то решил за меня мои проблемы. Я должна сама выскрести эту гниль из своего сердца. Здесь. В этом подвале.

Лилия долго смотрела на меня, её губы были плотно сжаты. Потом она вздохнула и кивнула.— Ладно. Ты всегда была упрямой, как мореный дуб. Но если завтра утром ты не ответишь на мой звонок, я приеду сюда с МЧС и выломаю эти двери.

Она оставила мне плед, фонарик, пакеты с едой и, помедлив, положила на верстак маленькую пачку наличных.— Это в долг. На расходники. И не вздумай спорить, иначе я сама тебя ими накормлю.

Когда за Лилией закрылась дверь и рев её машины стих вдали, тишина обрушилась на мастерскую с удвоенной силой. Я осталась одна в желтом круге света.

Я доела кусок хлеба с сыром, не чувствуя вкуса. Потом выключила свет — экономия стала моим новым инстинктом — и зажгла дедушкину керосиновую лампу. Её живой, дрожащий огонек был куда уютнее мертвой электрической лампочки.

Я подошла к своему кофру. Провела рукой по кованым полосам. Единственный свидетель моей прошлой, настоящей жизни.

Холод начал пробираться под свитер. Я легла на топчан, завернувшись в плед Лилии и сверху накрывшись старым дедушкиным одеялом. Оно кололось, пахло старой шерстью и мастерской, но от него исходило странное, глубинное тепло.

Где-то в углу, за штабелями досок, раздался отчетливый звук.Кап.Кап.Кап.

Старая труба не выдержала мороза. Вода монотонно ударяла в пустое ведро, оставленное кем-то сто лет назад. Этот звук не раздражал. Он был похож на метроном. На пульс, который медленно, но верно возвращался в мое тело.

Я подтянула кофр поближе к топчану и обняла его. Холодное дерево и металл. Мои инструменты. Моя опора.

— Кап… кап… кап… — считала я в темноте.

Я закрыла глаза. Перед глазами стоял Лев, смеющийся над своей новой игрушкой. Галина Петровна, открывающая форточку, чтобы выветрить мой запах. Антон, выбирающий «Гелендваген».

Я не чувствовала ненависти. Пока нет. Только пустоту и этот ледяной ритм падающей воды.

«Я не мебель, Лёва, — думала я, засыпая. — Мебель не умеет чувствовать, как по ней течет вода. А я чувствую. Каждую каплю».

Первая ночь на дне началась. И это была первая ночь за двадцать лет, когда я не ждала звука поворачивающегося в замке ключа. Я сама была этим ключом. И я собиралась открыть ту дверь, о существовании которой они все даже не подозревали.

Там, в углу, продолжала капать вода, отсчитывая секунды моей новой жизни. Жизни, в которой больше не было места для «удобства». Только для реставрации. Жесткой. Болезненной. Окончательной.