Глава 10. Она

Не скажу, что это был обдуманный, взрослый поступок.

Скорее, отчаянный жест, крик из глубины души:

"Я тоже что-то могу!"

На следующий день я отпросилась с работы, приехала в школу Ильи пораньше. Прошла через охрану с гулко бьющимся сердцем: вдруг меня внесли в запрет?

Но этого не произошло.

Я прошла без всяких препятствий!

Легко и свободно.

Почему я не делала этого раньше?

Я дождалась переменку и подошла к классному руководителю, отпросив сына с двух последних уроков и на завтра — тоже.

Сын смотрел на меня во все глаза.

— Пошли, — протягиваю ему руку.

Он не берет меня за ладонь, при друзьях держится независимо, показывая, какой он взрослый.

Но когда оказываемся дальше от школы, он крепко меня обнимает, а я сжимаю его в ответ, с трудом сдерживая слезы.

— Мама, забери меня! — просит он со слезами в голосе. — Забери от этой вонючей, старой бабки! У нее не жизнь, а тюрьма! Вечно все нельзя, туда нельзя, это нельзя. Они заставляют меня есть горькую рукколу и шпинат, а потом меня тошнит! Они меня бесят, я их всех ненавижу!

— Илюш…

— Ненавижу! Да чтоб они сдохли, старые чучела! — злится он, затопав ногами.

— Илья, так нельзя говорить!

Сын вырывается из моих объятий и смотрит на меня исподлобья:

— Ты стала как папа. Тебя теперь тоже никогда нет рядом, только эти два противных старикашки! Они всюду лезут, даже в мои рисунки! Запрещают рисовать, что нравится…

Я смотрю на сына и понимаю, что у него — настоящая истерика, он никак не может остановиться. Слушаю его, а сердце кровоточит болью.

Это невозможно вынести.

Я понимаю, что моего сына загнали в рамки, которые слишком тесные для мальчишки с творческим складом ума.

Это слишком сильно ранит.

— Ты говорил папе?

— Говорил! — трет глаза кулаками, яростно вытирая слезы. — Папа говорит, что они мне добра желают и хотят наладить режим! Почему у нас дома был другой режим?

Я обнимаю его за плечи, ставшие угловатыми, а сын жалуется мне дальше: свекры запретили Илюше ходить в художку, пока он не исправит учебу, а вместо занятий по робототехнике записали его на секцию борьбы, сказав, что мальчик должен быть мужиком.

— Почему ты меня не заберешь?! Почему?

— Я бы очень сильно этого хотела…

— Нет! Ты не хочешь! Иначе бы забрала. Ты стала, как папа, он всегда приходит поздно, хмурый и постоянно злится! Ему на меня плевать… Всем на меня плевать!

— Это не так! Я люблю тебя, слышишь?! Люблю…

— Почему ты не приехала за мной на выходные? Бабушка сказала, что водитель заболел, а тебе просто лень! И отправила меня к тете с дядей, с ночевкой.

— Я приехала за тобой, но меня даже на порог не пустили, и твой папа не отвечал.

— Он улетел в командировку, — вздыхает сын. — На несколько дней, и я не хочу ехать к этим вонючим старикам!

— Знаешь что… Пошли они к черту!

Сын смотрит на меня с надеждой.

— Пошли все к черту, — я тоже плачу. — Хочешь, поедем кататься?

— На коньках? — загораются глаза Ильи.

— Да, на коньках.

Мы заехали переодеться, потом поехали в торговый центр, там был залит каток, взяли напрокат и катались, пока не замерзли, до посинения.

Потом сидели и обогревались горячим шоколадом с ароматной пиццей.

— Сегодня праздник какой-то! — с набитым ртом говорит сынишка.

Внезапно — звонок от свекрови.

Потом — от свекра.

Я просто поставила телефон на беззвучный и забросила его в сумочку.

Пошли к черту, повторяю упрямо.

Это мой сын, и я имею право видеться с ним!

***

Это были замечательные двадцать четыре часа. Мы много гуляли, дурачились, болтали обо всем на свете и рисовали так много, что начали ныть пальцы…

Илья даже уснул на полу, сжимая мелок масляной пастели между пальцев.

Подняв его, я перенесла сына на кровать, закрыла дверь в его комнате и принялась за уборку.

Потом едва успела заварить себе свежий чай, как вдруг — назойливый звонок и стук в дверь.

Сердце сразу же грохнулось в пятки.

Екнуло.

Забилось, как перепуганное, горло сдавливает эмоциями.

— Полиция!

БУХ. БУХ. БУХ!

Кулаки стучат по двери.

Одернув край футболки, я встаю и подхожу к двери, открыв ее.

— Бородина Алина? — неприязненно смотрит на меня полицейский. — Бородин Илья, девяти с половиной лет, у вас? Поступило заявление, что вы украли ребенка.

— Я не крала ребенка, я всего лишь взяла сына к себе в гости.

— У вас предписание — исключительно на выходные. А сейчас — будние дни.

Из глаз брызнули слезы: я замечаю за спинами полицейских ехидную морду свекрови и красное, полное лицо свекра. Надулся от важности.

— Эти люди… обманом не дали мне увидеться с сыном на выходные. За что вы тут приехали предъявлять? С мигалками и дубинками? Вы, что, серьезно?

Во взгляде полицейского мелькает сочувствие.

— Вы же видите, что я не алкашка и не наркоманка какая-то…

— Она всего лишь чуть не убила сына! — голосит свекртовь. — Это не мать, это…

— Вы сейчас всех разбудите своими криками.

— Бородина Алина, позвольте мы войдем, — говорит полицейский. — Если вы не смогли увидеться с сыном, обжалуйте это в надлежащем порядке, а так…

— Это же неправильно! Ну, сколько эта претензия будет обрабатываться? И будет ли результат? Или эту бумажку просто переложат в другую кучу и забудут о ней? Как вы не понимаете…

Мое сердце разрывается на куски, слезы текут по щекам, а в сердце… в сердце только одно чувство — ненависть.

К тому, кто за всем этим стоит.

Я выхватываю телефон и звоню Глебу.

На удивление он отвечает.

— Полицейские с дубинками? Вот, значит, как ты решаешь наши дела? Господи, какой же ты мелкий… Ты просто моральный инвалид без сердца, твоя душа очерствела и прогнила насквозь, слышишь?!

— И тебе доброй ночи, — его голос звучит устало. — Ты пьяная, что ли?! Голос странный!

— Пьяная? А ты, Глеб, хорош! Ты скинул сына на руки своих придурочных родителей, у которых уже маразмы все рекорды бьют! А сама по командировкам катаешься, шлюх трахаешь?!

— Алина, прекрати! Я не собираюсь это слушать.

— А я не собираюсь сидеть смирно… Слышишь? Я… Я буду обжаловать в суде решение о том, сколько времени сын должен проводить с мамой. Он жалуется на то, что жить невозможно, но ты к нему не прислушиваешься! Зато натравил их на меня… Прислал полицейских, чтобы они выдернули спящего сына из постели?! Это такая любовь? Ты не знаешь, что такое любовь?!

— Какие полицейские, о чем ты?