13

Утро выдалось на редкость приятным и спокойным.

Вечером Владимир приехал домой в приподнятом настроении, хоть и выглядел уставшим. И впервые за 4 месяца сам подошел к Тане после ужина.

Обнял ее, уткнувшись головой в светло русые волосы жены, жадно вдыхая ее запах.

Татьяна украдкой перевела дыхание, уткнувшись мужу в грудь, а когда подняла лицо, он тут же потянулся к ней губами.

За долгие годы совместной жизни Таня изучила мужа вдоль и поперек. Она знала его предпочтения в сексе так, как музыкант знает свою любимую мелодию — каждую ноту, каждый ритм. Это знание она довела до совершенства, оттачивая его с терпением и вниманием, которые приходят только с опытом. Она умела чувствовать его настроение, предугадывать желания, вести его к пику наслаждения с почти интуитивной точностью. И каждый раз, доводя его до мощных разрядок, она видела в его глазах ту же смесь удивления и благодарности, что была в самом начале их пути. Однако этой ночью доводил ее он, заставляя снова и снова кусать губы, сжимать горячими ладонями смятые простыни, стонать, едва сдерживая себя, выгибаться дугой, заставляя его довести дело до конца. А после — отступал, начиная сначала. И когда все-таки завершил, Таня, впервые за много лет не сдержавшись, закричала от затопившей все тело волны удовольствия. И услышала глухой стон мужа, позволившего не сдержаться и себе.

А потом они просто лежали рядом, слушая в тишине дыхание друг друга. Даже сквозь густую темноту Таня чувствовала, как улыбается Володя, как нежно поглаживает ее округлое плечо, изредка целуя в шею. Она удовлетворённо вздохнула — не так часто у них последние годы бывал такой секс.

Володя умел доставлять удовольствие — в этом ему не было равных. Он компенсировал свою некрасивость, как она однажды решила для себя, этой почти механической точностью в постели, этим умением угадывать, что ей нужно, даже без лишних слов. Эмоциональности в нем никогда не было в избытке — он не изливал душу, не осыпал ее романтическими признаниями, но его руки, его движения говорили больше, чем могли бы сказать слова. Таня вдруг вспомнила, как в первые разы с ним, еще на заре их отношений, чувствовала дискомфорт. Его внешность отталкивала ее, и она ловила себя на том, что закрывает глаза, чтобы не смотреть. Но со временем это ушло.

— Володь… — тихо спросила она. — Разобрался с проблемами на комбинате?

И тут же пожалела о вопросе, прикусив губу. Владимир тяжело вздохнул, и Таня почти физически ощутила, как его тело напряглось рядом с ней, словно тень забот, от которых он на миг отгородился, снова накрыла его с головой.

— Не совсем… — ответил он после паузы, голос был низким, с ноткой усталости, но в нем не было раздражения. — Просто… Знаешь, сегодня увидел странную картинку, Тань. И смешную. Ты когда-нибудь видела козу в «Запорожце»?

— Что? — Таня замерла, не веря своим ушам. Она чуть приподнялась на локте, вглядываясь в темный силуэт мужа, пытаясь уловить хоть намек на шутку в его чертах. — Какую козу?

— Рогатую, Тань, — в его голосе послышалась искренняя усмешка, а губы растянулись в улыбке, которую она скорее почувствовала, чем увидела. — И с бородой. Серьезная такая, с выражением.

— Володь… ты что, пил? — Таня нахмурилась, все еще недоверчиво, но в ее тоне уже пробивалось любопытство, смешанное с легким смехом.

— Нет, ни капли, — он ответил спокойно, но в его голосе звенела мальчишеская радость, как будто он сам до сих пор не мог поверить в то, что видел. — Ехал с работы, смотрю — стоит «Запорожец» у обочины, а там она. Коза. Сидит на заднем сидении, из окна выглядывает. А рядом с ней девушка, на улице, обреченно ей язык показывает. И дед в это время серебристую Элантру на запчасти разбирает. Честное слово, Тань, я в машине ржать начал. Пришлось остановиться, поближе этот цирк рассмотреть.

Татьяна нахмурилась. Владимир рассказывал легко, без принуждения, но само упоминание девушки, будь даже в таком контексте ее слегка насторожило. Не то чтобы сильно — Владимир не отличался горячим темпераментом никогда, иногда даже ей этого не хватало, если положить руку на сердце. Но его сегодняшнее приключение отчего-то задело.

— И? — спросила она, улыбаясь одними губами.

— Что и? Витя Элантру на комбинат отогнал — аккумулятор у девчонки сдох — от греха подальше. Я девчонку в город отвез — не бросать же ее там одну посреди дороги. Дед, наверное, по их с козой делам поехал.

— Благородно спасаешь девиц от коз? — съехидничала Татьяна.

— Фотографа, Тань, — Володя вздохнул, но в этом вздохе не было раздражения, скорее усталое принятие. — Помнишь, я говорил тебе, что наших ветеранов кто-то очень интересно заснял для газеты? Это она и была. — Он замолчал на миг, устраиваясь поудобнее на подушке, явно готовясь ко сну. — И завтра, — добавил он, уже тише, — кто-то у меня пиздюлей получит.

— За что? — Таня нахмурилась, приподняв голову, чтобы лучше разглядеть его в темноте. Вопрос вырвался сам собой, подстегнутый внезапной сухостью в его голосе.

— Есть за что, — отрезал он коротко, без лишних объяснений, и в его тоне прозвучала та знакомая жесткость, которая появлялась, когда он ставил точку в разговоре.

Однако настроение ближе к обеду изменилось. Владимир резко вызвал к себе жену, хотя они расстались всего час назад — вместе приехали на комбинат, как обычно, в привычной утренней суете. Таня шла по длинному коридору к его кабинету, ощущая, как внутри нарастает смутное беспокойство. Она перебирала в голове возможные причины: может, что-то случилось на производстве, или он забыл ей что-то сказать? Но резкость его тона, переданного через короткий звонок секретарши, не давала покоя. В приемной она остановилась лишь на миг, бросив взгляд на Стеллу — ту самую, что сидела за столом с неизменным равнодушием.

— Володь? — заглянула, не спрашивая разрешения Стеллы, впрочем, та и бровью не повела — привыкла.

— Заходи, садись, — голос Владимира был холодным, как зимний ветер, и таким же жестким. Он поднял глаза от бумаг, лежащих на столе, и посмотрел на нее — взгляд тяжелый, пронизывающий, от которого у Тани невольно сжалось сердце. Давно она не видела у него такого выражения: смесь сдержанной злости и чего-то еще, непонятного, но оттого еще более тревожного. Он откинулся на спинку кресла, не отводя от нее глаз.

— Что-то не так? — тихо спросила Татьяна.

— Ты мне, Тань, скажи, — по едва заметным стальным ноткам в голосе она поняла — он зол. Зол и раздражен.

— Володя…. — она приподняла бровь.

— Вот скажи мне, Тань, нам мало было проблем 8 лет назад? — он сложил руки замком, сжал зубы и исподлобья посмотрел на нее.

— Володь….

— Вчера я встречаю на дороге талантливого фотографа, которая должна снимать комбинат, и оказывается, Тань, о диво, — его голос стал чуть громче, сарказм резал, как нож, — она не просто не получила на это разрешения, мне даже не передали, что она запрашивает встречу. Конечно, зачем нам хороший PR? Зачем нам возможность показать наше предприятие с лучшей стороны? — Он сделал паузу, глядя на нее в упор, словно ждал, что она сама заполнит тишину ответом.

— Володь… — Таня встала из-за стола, чувствуя, как внутри закипает протест. — Я здесь ни при чем. Я сама узнала об этом только от тебя вчера вечером…

— Да, я в курсе, — перебил он, и его тон стал еще суше, почти ледяным. — Эта женщина — внештатный фотограф областного парламента, и заходила ко мне через нашу приемную там. Я с утра устроил выволочку Марии, и что я узнаю, а, Тань? — Он замолчал, наклонив голову чуть вбок, и в его взгляде читалось ожидание — тяжелое, давящее, будто он уже знал ответ, но хотел услышать его от нее.

— Кто дал тебе право, Таня, увольнять моих помощников? — Владимир бросил слова резко, как удар хлыста, и в его глазах загорелись опасные огоньки — те, что появлялись, когда его терпение подходило к концу. — Кто дал тебе право оголять мои тылы, заменяя опытного работника какой-то странной девочкой?

— Эта девочка, Володь, — опытный юрист, и… — начала Таня, но голос ее дрогнул под его взглядом.

— Таня! — Голос Владимира повысился, переходя в редкий для него резкий тон, от которого по комнате словно пробежала волна напряжения. — Маша проработала со мной десять лет! Десять чертовых лет, Тань! — Он ударил ладонью по столу, не сильно, но достаточно, чтобы подчеркнуть каждое слово.

— Ты сам… сам согласился… — Татьяна чувствовала, что перешла невидимую черту, и теперь судорожно искала выход, цепляясь за обрывки оправданий. Ее голос стал тише, почти умоляющим, но внутри она понимала, что теряет контроль над ситуацией.

— Только я, Таня, буду решать, когда мне уволить моего работника! — отрезал он, и каждое слово падало, как камень. — Ты больше к отделу кадров отношения не имеешь!

Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь столом, но расстояние казалось непреодолимым. Глаза Владимира сверкали холодной яростью, а в ее взгляде смешались вызов и смятение. Напряжение висело в воздухе, густое, почти осязаемое. Первой не выдержала Татьяна.

— Володь… послушай… — Она сделала шаг назад, смягчая тон, пытаясь вернуть разговор в мирное русло. — Мы говорили… Мария… она не работник сейчас. Она не может уйти от дочери. Я сама мать, я знаю, что это такое…

— Таня! — Он перебил ее снова, и в его голосе прорвалось что-то большее, чем злость — разочарование, граничащее с болью. — Ты себя-то слышишь? Ты увольняешь женщину в тот момент, когда она в больнице и речь идет о жизни ее ребенка! Таня, мать твою, что с тобой?

— Я приняла сложное решение, Володя, — глухо ответила Татьяна, но глаз не опустила, выдерживая его взгляд, хоть внутри ее и трясло от напряжения. — Неприятное, поганое, но нужное. Знала, что тебе это будет сложно… Не стала тянуть. Мария получила все премии и выплаты, и даже немного больше… — Ее голос был ровным, но в нем чувствовалась тяжесть, как будто каждое слово она вытаскивала из себя с усилием.

Владимир смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на неверие. Он резко выдохнул, провел рукой по волосам, сжимая их на затылке, будто пытался удержать себя от нового всплеска эмоций.

— Она, Тань, обратилась в Фонд «Сердца», потому что девочке предстоит сложное лечение… — Его голос стал тише, но в нем появилась хрипотца, выдающая внутреннюю бурю. — Не к нам обратилась, не в наш фонд, а к другим… Черт, — он вздохнул и мотнул головой, словно отгоняя тяжелую мысль, — неужели было так сложно подождать? Дать ей шанс?

— Ты кивнул…

— Да, потому что Мария оказалась в тяжелой ситуации, но я не давал распоряжений ее увольнять. Тань, иногда нам…. Приходится принимать тяжёлые решения, ты умеешь это делать, я знаю. Но не сейчас. Тань, — он сел, стараясь успокоится. — Сейчас я предоставил кабинет выездной налоговой проверке, ты что, хочешь, чтобы второй кабинет я предоставил трудовой комиссии?

Его слова повисли в воздухе, тяжелые, как удар молота. Татьяна замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Она понимала, к чему он клонит: одно неверное движение сейчас могло обрушить на комбинат лавину проверок, штрафов, проблем, которых и без того хватало. Владимир откинулся на спинку кресла, потирая виски пальцами, и добавил тише, почти устало:

— Мы и так на тонком льду, Тань. Ты хоть понимаешь, во что это могло бы вылиться? — Он замолчал, ожидая ее ответа, но в его глазах уже не было гнева — только глубокое разочарование, от которого ей стало еще хуже.

— Все… так плохо? — у нее по спине разлилось неприятное ощущение страха и неуверенности.

— А ты как думаешь? — прищурил он глаза.

— Ты мне… не говорил… — Она сделала глубокий вдох, понимая, что гроза, кажется, почти миновала, и медленно опустилась на кресло напротив мужа. Ее движения были осторожными, словно она боялась спугнуть этот хрупкий момент перемирия. — Володь, я же не знала, что все так серьезно. Почему ты молчал?

Он поднял на нее взгляд, и на миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — как будто он сам не ожидал этого вопроса. Потом хмыкнул, отводя взгляд к окну, где за стеклом серое небо медленно наливалось снегом.

— Нам нужно сейчас что-то хорошее, Таня. Нам нужно показать комбинат с самой хорошей стороны, нужен качественный PR. Понимаешь?

Таня молча кивнула.

— Ты…

— Я восстановил Марию на работе, — перебил Владимир, его тон оставался ровным, почти бесстрастным. — От твоего имени ей отправлены цветы и заверения, что произошла глупая ошибка. С девушкой-фотографом я сегодня встречаюсь, посмотрим, что это за птичка. А ты, Таня, больше близко не подойдешь к кадровым вопросам. Я устал разгребать за тобой, — он отрезал слова резко, как ножом, и посмотрел на нее — взгляд острый, злой, пронизывающий насквозь. — Восемь лет назад, Таня, я прикрыл твои тылы, прикрываю и сейчас. Ты — моя жена, и я люблю тебя. Но никто и никогда, Таня, не будет управлять у меня за спиной. Ты меня поняла?

Последние слова он произнес тихо, но в них было столько силы, что Таня невольно выпрямилась, чувствуя, как по коже пробежали мурашки. Она смотрела на него — на его напряженные скулы, сжатые губы, глаза, в которых горела смесь любви и предупреждения, — и понимала, что это не просто слова. Это была черта, которую он провел между ними, и переступить ее снова означало бы разрушить что-то важное, что держало их вместе все эти годы.

Владимир опустил голову к бумагам, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Испытывать судьбу женщина больше не стала, бросив быстрый взгляд на мужа. Внутри все еще клокотал гнев, но она понимала, что в своем желании восстановить позиции и снова взять часть управления в свои руки перегнула палку.

Львица умела отступать и ждать, поэтому просто подошла к мужу, поцеловала его в макушку и вышла из кабинета.