28

Утро встретило Лею хмурым небом и пронизывающим холодом. Не выспавшаяся, с гудящей от недосыпа головой и лёгким раздражением, она приехала на комбинат к пяти утра. В руках — сумка с оборудованием: камера, штатив, пара объективов, а через плечо — маленький потёртый ноутбук, выданный ей для командировок.

Надежда на Марию и ее рабочую машину отпала еще вчера, когда Лея узнала, что Маша почти ночует в больнице с дочкой, и не стала напрашиваться к ней — пусть эти два-три часа дороги та поспит одна.

Она зевнула, натянула капюшон куртки и, бросив взгляд на серую громаду здания, поплелась к служебной машине. Там, на заднем сиденье, уже сидела Евгения Марковна, невозмутимая, как всегда, с кружкой-термосом в руках и лёгкой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с её лица.

— Вот она, вся прелесть работы на чужого дядю, — буркнула Лея, поёжившись от порыва ледяного ветра, который тут же забрался под куртку. Декабрь заявлял о себе во всей красе: ветер свистел в ушах, а температура, судя по дыханию, вырывающемуся облачками пара, упала сильно ниже нуля.

Она плюхнулась на сиденье рядом с Евгенией, бросив сумку с оборудованием в ноги, и захлопнула дверь, отгораживаясь от утренней стужи. Путь предстоял долгий — почти три часа по трассе, которая в это время года обещала быть не только скучной, но и коварной из-за гололёда. Сначала Лея всерьёз думала ехать на своей машине. Но организационный отдел комбината тут же встал на дыбы, начав паниковать про аварии, скользкие дороги и корпоративную ответственность. В итоге её уговорили — точнее, заставили — ехать на служебном транспорте, и теперь она сидела в слегка прогретом Фольксвагене, пытаясь громко не ворчать.

Евгения посмотрела на неё поверх очков, отхлебнув из термокружки кофе с корицей.

— Кофе? — улыбнулась она, протягивая ей вторую кружку.

— ОООО, Евгения Марковна, я уже признавалась вам в любви?

— Деточка, ты это делаешь каждый день, — усмехнулась женщина, — может мне тебя пора удочерить?

— Ничего не имею против, — усмехнулась Лея, откидываясь на спинку кресла.

Она прикрыла глаза и погрузилась в легкую дрему, давая себе отдохнуть перед сложным днем. Вечером она рассказала Лоре о своих подозрениях насчет крысы на комбинате. Быстро прогнав в голове возможные варианты, Лора признала правоту сестры. Впрочем, этого стоило ожидать — развалить комбинат, не имея агентов внутри, было практически невозможно.

Днем Лея выкладывалась по полной программе, фотографируя не только представительство комбината, но и остальных участников большого совещания во главе с губернатором.

Но Корнев… Он был её главной целью, хоть она и не признавалась в этом даже себе. Лея выжидала те редкие моменты, когда он, казалось, забывал о камере: когда весь словно наполнялся энергией, уверенностью, силой. Это была не просто внешность — это была его суть, обычно скрытая за холодной маской.

Она прищуривалась, настраивая фокус, и нажимала на спуск, когда он обменивался резкими фразами с коллегами или стоял чуть в стороне, задумчиво глядя вдаль.

Лея сосредоточенно выхватывала кадры, в которых его высокая фигура становилась воплощением всего предприятия — его стержня и воли. Игра света и тени смягчала угловатые черты, превращая их в символ решимости. Её объектив улавливал, как обычно колючие, внимательные глаза внезапно теплели при мимолётной улыбке знакомым или замирали, острые, как лезвие, когда взгляд падал на тех, кого он считал врагами.

Вдруг она вздрогнула всем телом, так резко, что камера чуть не выпала из рук. Объектив выхватил знакомую фигуру рядом с губернатором — высокую, подтянутую, с уверенной осанкой. Светлые волосы, правильные, почти идеальные черты лица.

Андрей.

Лея замерла, опустив камеру, а сердце на мгновение сбилось с ритма. Он стоял там, спокойный и невозмутимый, и вдруг посмотрел прямо в её объектив. Его губы тронула ровная, уверенная улыбка — не насмешливая, не вызывающая, а просто… знающая. Потом он тут же отвернулся, переключившись на разговор с губернатором, и Лея поняла: он заметил её давно, до того, как его увидела она сама.

Она не остановилась ни на секунду, продолжая снимать, но теперь её чувства обострились до предела. Она превратилась в слух и наблюдение, ловя каждое движение, каждый звук вокруг. Камера щёлкала, но её разум работал быстрее, выстраивая цепочки. На общем совещании губернатор представил Андрея Власова как одного из зарубежных инвесторов, готового вложить деньги в развитие области. Его голос звучал уверенно, с лёгким налётом гордости, когда он говорил о «новых перспективах» и «международном сотрудничестве».

После открытой части совещания, когда пресса отсняла всё, что нужно, руководители и представители края ушли на закрытое заседание, оставив Лею, Евгению и присоединившуюся к ним Марию с долгожданной минутой передышки. Они устроились в небольшом закутке рядом с залом — на столе стояли подносы с бутербродами и термосы с горячим чаем, а вокруг витал запах кофе и свежей выпечки. Лея устало опустилась на стул, чувствуя, как гудят ноги после нескольких часов беготни с камерой.

— Ух, — выдохнула Мария, потирая виски и бросив взгляд на часы. — Ещё часик, дамы, и всё, свобода.

— Как дочка, Маш? — тихо спросила Евгения, мягко коснувшись руки женщины. В её голосе была неподдельная теплота, а в глазах — искренняя забота.

Мария улыбнулась, и эта улыбка осветила её уставшее лицо, смягчив морщинки вокруг глаз.

— Лучше, — ответила она, чуть кивнув. — Реабилитация будет долгой, но врачи говорят, что шансы на восстановление есть, и немалые. Владимир Васильевич не бросил нас в беде, помогает, чем может. А ещё тот анонимный перевод… Знаете, девочки, в такие моменты я начинаю верить в людей. Может, у этой цивилизации ещё не всё потеряно. — Она замолчала, глядя куда-то в сторону, и добавила тише: — Лея, смогу вырвать тебя на следующей неделе?

Лея, с удовольствием закинув в рот маленький бутерброд с сыром, подняла на неё взгляд, жуя и одновременно кивая.

— Да, вроде ничего серьёзного на комбинате не намечается. А что? — спросила она, проглотив кусок и вытирая пальцы о салфетку.

— У Владимира Васильевича приём граждан, только не на округе, а опять в область едем, — пояснила Мария, отпивая глоток чая из пластикового стаканчика.

— То есть, — Лея облизнула губы, смакуя остатки солоноватого вкуса, — опять жопа мира. Мария, я вся ваша — с руками, ногами и прочими частями тела. Если кормить будете, конечно.

Евгения тихо рассмеялась, качнув головой, а Мария фыркнула, едва не расплескав чай.

— Буду, буду, — заверила она, хитро прищурившись. — Без еды я тебя не оставлю, не переживай. Главное, камеру не забудь — там такие кадры можно поймать, что потом полгода обсуждать будем.

— Главное, чтобы эти кадры потом за нами не поперлись, — пробурчала Евгения. — А то в прошлом году наша Маша приглянулась местному главе поселения…

— Женька! — возмущённо воскликнула Мария, ткнув её локтем в бок, но в голосе её сквозила скорее наигранная обида, чем настоящее раздражение.

— Так он ей вместо цветов корзину яиц подогнал, прикинь, — продолжила Евгения, не сдержав хохота. Её глаза блестели от удовольствия, пока она рисовала картину. — И стоит наша Маша с этой корзиной в руках, а вокруг все ржут, как кони.

— Эх, Евгения, — фыркнула Мария, покачав головой. Её суровое лицо разгладилось, и на нём проступила тёплая, почти детская улыбка, которую редко увидишь за строгой маской профессионала. — Вот язык у тебя…

— Ой, Маш, потом все в парламенте это ещё месяц обсуждали, — добавила Евгения, вытирая слёзы смеха кончиком рукава. — «Мария и её яичный кавалер» — прямо легенда года.

— В этот раз почётную роль магнита для психов я передам младшему поколению, — рассмеялась Мария, бросив лукавый взгляд на Лею. Она отряхнула крошки с пальцев и поднялась, бросив взгляд на часы. — Дамы, с минуты на минуту закончат. Пора собираться.

Лея ухмыльнулась, проглотив последний кусок бутерброда, и потянулась за камерой.

И снова работа.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Камера выхватывала мгновения, а Лея, несмотря на гудящие ноги и покрасневие глаза, не замечала усталости. Её пальцы двигались автоматически, ловя свет, тени, эмоции. Корнев стоял рядом с губернатором, его голос звучал ровно, уверенно, с той спокойной силой, которая заставляла прислушиваться. Щёлк. Она поймала его профиль — резкий, но живой, с лёгким прищуром глаз, когда он кивал в ответ на слова собеседника.

Потом Корнев повернулся к Власову. Щёлк. У обоих лица были как из камня высечены — непроницаемые, холодные, словно они играли в шахматы, где каждый ход мог стоить слишком дорого. Лея на секунду опустила камеру, переводя дыхание. Владимир Власова не знал — в этом она могла поклясться. Она знала его достаточно, чтобы уловить малейшие оттенки его реакций, и сейчас в его осанке, в чуть напряжённой линии плеч не было ни намёка на узнавание. Но напряжение между ними висело в воздухе, густое и тяжёлое, как грозовая туча.

Щёлк. Лея поймала их обоих в кадр: Корнев — с привычной сталью во взгляде, Власов — с лёгкой, едва заметной улыбкой, которая не доходила до глаз. И вдруг Андрей снова посмотрел прямо в объектив. Его взгляд на мгновение вспыхнул — настоящий огонь, острый, живой, совсем не тот, что она видела при их первой встрече. Тогда он был холодным, расчётливым, а теперь… теперь в нём было что-то опасное. Лея невольно задержала дыхание, но не отвела камеру.

Через полчаса — новый взгляд. Щёлк. Власов снова посмотрел на неё, и на этот раз его глаза были другими: ласкающими, оценивающими, горячими, как угли, тлеющие под пеплом. Но вместо тепла по спине Леи пробежал холодный озноб. Она опустила камеру, чувствуя, как быстро стучит сердце. Этот взгляд был слишком личным, слишком тяжёлым, и он ей не нравился.

И когда вечер стал подходить к концу, она почувствовала облегчение. Набросила куртку на плечи и вышла из здания районной администрации. Морозный воздух ударил в лицо, остужая горящие щеки, и женщина невольно вдохнула глубже, наслаждаясь его резкой свежестью. Густые зимние сумерки уже окутали село, размывая очертания домов. Над крышами поднимались ленивые клубы дыма от печек, растворяясь в тёмном небе. В воздухе витал запах дров, хвои и чего-то уютного, домашнего, что так контрастировало с её вымотанным состоянием.

Лея устало потёрла виски, чувствуя, как пульсирует лёгкая головная боль — отголосок долгого дня, полного беготни и напряжённых взглядов. Она мысленно дала себе установку: позвонить Лоре, как только сядет в свою Элантру, оставленную утром у комбината. Надо было рассказать сестре о Власове, о том странном огне в его глазах, о своих подозрениях, которые с каждой минутой казались всё менее параноидальными. Но стоило ей представить три часа дороги до комбината в служебной машине, а потом ещё сорок минут до дома на своей — и усталость навалилась с такой силой, что она едва не застонала вслух.

Девушка остановилась на крыльце, закинув ремень камеры на плечо, и посмотрела на тёмную улицу. Фонари едва разгоняли мрак, и в их тусклом свете снег казался серым, а не белым. Не удержалась и, отойдя подальше от администрации сделала несколько панорамных снимков села. Её взгляд цеплялся за детали, и каждый щелчок затвора был как маленькая победа. Она любовалась этими кадрами — настоящими, честными, грубыми и безжалостными, как сама глубинка.

Кот, тощий и облезлый, забравшийся под припаркованную машину в поисках тепла от ещё горячего двигателя. Щёлк. Покосившийся забор старой хибары, за которым виднелась тёмная громада дома с заколоченным окном — словно символ забытой жизни. Щёлк. А чуть дальше — дорогой внедорожник, блестящий чёрным лаком, припаркованный у двухэтажного коттеджа с ярко освещёнными окнами. Контраст бил в глаза, и Лея не могла не поймать его в кадр. Щёлк.

Эти снимки были не для работы, не для отчёта. Они были для неё самой — кусочки той правды, которую она всегда искала в своей профессии. Глубинка смотрела на неё без прикрас, и Лея отвечала ей тем же — через объектив, без фильтров и лжи.

Почувствовала на себе тяжелый взгляд и обернулась.

Корнев стоял, опираясь на уличный фонарь. Высокая фигура, чье лицо скрывали свет и тени от фонаря.

— Поехали, — произнёс он, и это было первое слово, которое он сказал ей за весь день. Голос звучал тихо, но твёрдо, с той привычной властностью, которую она уже научилась распознавать.

Лея молча кивнула и направилась к парковке перед администрацией, где уже царила суматоха: хлопали дверцы машин, гудели двигатели, участники совещания разъезжались по домам, перекрикиваясь на морозном воздухе. Но не успела она сделать и пары шагов, как жёсткая рука перехватила её за локоть. Корнев потянул её за собой — не грубо, но решительно, уводя чуть дальше от общей суеты, к другой стоянке, скрытой за зданием. Это была площадка для ВИПов — меньше машин, больше порядка, и ни одного лишнего звука.

— Эээ… Владимир Васильевич, — начала Лея, слегка опешив от неожиданного манёвра. Она попыталась высвободить руку, но хватка была крепкой, и она послушно пошла за ним, бросив на него вопросительный взгляд.

Он остановился у тёмного внедорожника и обернулся, посмотрев на неё сверху вниз. В его глазах мелькнула насмешка — лёгкая, но острая, как будто он заранее знал, что она скажет, и уже приготовил ответ.

— Женя живёт рядом с комбинатом, Маша поедет к дочке в больницу сразу, — сказал он, открывая пассажирскую дверь машины. — Ты собираешься добираться до дома часов пять?

— Не хотелось бы, — пробормотала Лея, забираясь внутрь и здороваясь с водителем, глянувшим на нее с легкой усмешкой — видимо коза ему тоже в память впечаталась намертво.

Она ожидала, что Корнев сядет впереди, но он обошел машину и сел рядом. Лея внутри усмехнулась, готовясь как хищница.

Расстояние между ними было почти не ощутимо. Корнев расстегнул пальто и слегка откинулся на спинку — давая отдых уставшему телу.

Лея едва заметно потянулась с грацией хищной дикой кошки. Она не собиралась проявлять инициативы, давай себе возможность понаблюдать за Владимиром.

В салоне царила полная тишина, нарушаемая лишь приглушённым шёпотом мелодии, льющейся из водительской панели — что-то мягкое, джазовое, с едва уловимыми нотами саксофона. За окнами машины стремительно сгущалась зимняя темнота, плотная и непроницаемая, как чернильное пятно, разлитое по стеклу. Лишь редкие фонари вдоль областной дороги вспыхивали на мгновение, бросая холодный свет на обочину, покрытую тонким слоем инея и снега, и тут же растворялись в ночи.

Лея плавно опустила голову на подголовник сиденья, прикрыв глаза, но не до конца — узкая щёлка между ресницами позволяла ей продолжать своё скрытное наблюдение. Она выровняла дыхание, сделав его глубоким и размеренным, словно подстраивая ритм сердца под тихую пульсацию музыки. Её поза казалась расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая готовность — как у зверя, отдыхающего перед прыжком.

Владимир бросил на неё быстрый взгляд — украдкой, точно этот момент был чем-то запретным, украденным у времени. Его дыхание на мгновение замерло, застряв где-то в груди, пока он вбирал в себя её образ: спокойствие, исходящее от ее фигуры, прикрытые глаза, за которыми угадывалась тайна, ровное дыхание, мягкое, как шелест ветра, и расслабленная поза, будто она растворилась в этой тишине. Он отметил всё это с какой-то внутренней точностью, словно фиксировал детали в памяти, не решаясь их осмыслить.

Затем он отвернулся к окну, будто пытаясь спрятать свои мысли за тёмным стеклом, за которым мелькали размытые силуэты деревьев, покрытых инеем. Лея медленно уронила голову на холодное стекло окна. Её движение было плавным, почти неуловимым, но в нём не было признаков пробуждения. Напротив, она тихо вздохнула — глубоко, протяжно, как будто погружалась в ещё более глубокий сон, где реальность растворялась в мягкой дымке.

Владимир заметно дрогнул — лёгкая дрожь пробежала по его телу, едва уловимая, но выдавшая внутреннее напряжение. В этот момент Лея внезапно ощутила тепло — неожиданное, но явственное, — исходящее от его ладони, лежавшей совсем близко к её руке на сидении. Это тепло было мягким, почти осязаемым, как слабый ток, пробежавший между ними, и оно нарушило её притворную безмятежность, заставив сердце на долю секунды сбиться с ритма.

На очередном повороте, когда машина плавно накренилась, его рука сдвинулась — всего на миллиметр, на один крошечный, почти неуловимый миллиметр. Но этого хватило, чтобы его горячие пальцы, словно случайно, задели её ладонь. Прикосновение было невесомым, неуверенным, как первый снег, опускающийся на землю, — едва ощутимым, но оставляющим след. В этом жесте сквозила какая-то робость, словно он сам не до конца осознавал, что позволил себе эту близость, и тут же замер, ожидая, боясь нарушить хрупкую тишину между ними.

Лея даже не дрогнула, не выдавая себя ни одним движением, позволяя ему почувствовать себя в безопасности. И вот уже его мизинец нежно, чуть ощутимо погладил ее пальцы. Настолько осторожно, словно готовясь в любой момент отпрянуть от нее, списать все на мимолетный сон и случайность.

Его пальцы были ласковыми, чуть опасливыми, но все смелее лаская ее руку, словно изучали, словно исследовали нечто запретное, но сладостное.

Владимир едва заметно пошевелился, и Лея, чуткая к малейшим изменениям, поняла: он придвинулся ближе. Его тело слегка развернулось к ней, плечи расслабились, а голова чуть склонилась, будто он наконец позволил себе сбросить напряжение, державшее его в тисках.

Его рука осталась на её руке, тёплая и слегка шершавая, продолжая медленно, почти бессознательно ласкать её пальцы, поглаживать их с той же бережной нежностью, которая балансировала на грани сна и реальности.

Лея, уловив эту перемену, внутренне ухмыльнулась — лёгкая, едва заметная тень торжества промелькнула в её мыслях. Она знала, что он попался, пусть и не осознавал этого до конца. Удовлетворённая своим наблюдением, она наконец позволила себе отпустить контроль и задремать по-настоящему.