31

Спала Лея тяжело — все-таки авария и для нее прошла не без последствий. Стоило ей только закрыть глаза, как она снова оказывалась в раскрутившейся машине, готовая к любым последствиям. И даже вечерний разговор с Лорой, и триумф от полной победы над Владимиром не смягчили страха.

Она просыпалась от дремы и засыпала вновь, но теперь уже попадая в еще более давний, еще более тяжелый кошмар. Туда, где у неё не было сил сопротивляться, где она не могла даже кричать — только тихо задыхалась под невыносимой тяжестью и дикой, рвущей болью, которая сжимала горло, как удавка.

Утром проснулась разбитой, с гудящей головой и ноющим телом. Взгляд скользнул по зеркалу: на плече вспух знатный синяк — багрово-лиловый, с неровными краями, а на бедре проступила впечатляющая ссадина, длинная и глубокая, которую вчера, в горячке, она просто не заметила. Кожа вокруг покраснела, и каждое движение отзывалось острой болью. Когда прозвонил будильник, Лея с трудом удержалась, чтобы не швырнуть его в стену. Хотелось выключить этот мерзкий писк, накрыться одеялом с головой и проспать хотя бы ещё несколько часов, спрятаться от мира. Но она заставила себя встать, стиснув зубы.

На работу опоздала. Прошла проходную, едва заметно прихрамывая — нога ныла при каждом шаге, — и сразу спустилась в редакцию, стараясь как можно быстрее скрыться в своём кабинете. Лея знала: Корнев сегодня не придёт, не даст о себе знать, не станет форсировать события. Вчера в нём бушевала адская смесь эмоций — она видела это в его глазах, чувствовала в его дрожащих руках. Он отступит, чтобы перевести дух, чтобы собраться. Неделя до Нового года. Праздника, который он проведёт с семьёй, даже не подозревая, что это будет его последний праздник с ними. В январе Лея лично сломает хребет его довольной, налаженной жизни, а Власов завершит остальное. Прости, Володь, ты просто оказался таким же, как другие до тебя. Да, чуть сложнее, чуть глубже, но ненамного. Гораздо больше её сейчас заботил сам заказчик — Власов, опутывающий её своей паутиной, липкой и незаметной, но всё сильнее затягивающей.

Карточку к помещениям архива ей выдали в обед, когда Татьяна вызвала её лично. Лея вошла в кабинет, слегка сутулясь от усталости и боли в ноге.

— Добрый день, Татьяна Валерьевна, — голос её звучал ровно, но с лёгкой хрипотцой, выдававшей бессонную ночь.

— Проходи, — холодно обронила женщина, сидя за массивным столом. Лея с удовольствием отметила её бледность, тёмные круги под глазами и усталость, проступавшую в каждом жесте. Татьяна выглядела так, будто тоже не спала, и это странным образом грело душу. Лея молча подчинилась, опустившись на стул напротив — нога тут же заныла сильнее, и она чуть поморщилась, стараясь скрыть это.

— Волод… — Татьяна осеклась, потерла глаза пальцами, словно пытаясь стереть что-то из памяти, — Владимир Васильевич вчера предложил идею для газеты… Посмотреть на историю района через призму истории комбината. И велел поручить это вам. — Её голос был сухим, деловым, но в нём чувствовалась натянутая струна, готовая лопнуть.

Лея молча кивнула, не проронив ни слова. Они обе вступили на тонкий лёд, и каждая знала, что под ним — бездна.

— Концепцию поручил разработать мне и вам. Доступ в архив у вас теперь есть, — Татьяна положила перед Леей магнитный пропуск, но пальцы её чуть дрогнули, выдавая напряжение.

— Спасибо… — Лея медленно протянула руку за карточкой, но в последний момент Татьяна отдёрнула её назад, словно передумала.

— Ты ведь с ним это вчера уже обсуждала, да? — зло спросила она, и её глаза, холодные и острые, впились в Лею, как лезвия.

— Да, — не стала отрицать Лея, сохраняя спокойствие. — До аварии об этом и говорили…

— Чего ты хочешь, Лея? — вдруг в лоб спросила Татьяна, и в её голосе прорвалась смесь усталости и ярости. — Ты ведь здесь не просто так, да?

Лея поднялась, медленно, опираясь на подлокотник стула, и протянула руку за пропуском. Она не опустила глаз, не отвела взгляда, глядя на Татьяну прямо, с холодной, выверенной уверенностью. Боль в ноге пульсировала, но ее лицо даже не дрогнуло.

— Чего я хочу? — устало повторила она, и в её голосе не было ни тени притворства. — Хорошо сделать свою работу, — ответила максимально честно, ни разу не покривив душой. Это была правда — её правда, пусть и не вся.

Она забрала карточку из рук Татьяны и вышла из кабинета, прихрамывая. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, оставив за спиной звенящую тишину и взгляд женщины, который Лея чувствовала даже через стены.

Больше всего ей сейчас хотелось уйти в архив, с головой зарыться в ту работу, которой требовал ум, но водоворот предпраздничных дней диктовал свой темп: поздравления коллег, тихий междусобойчик редакцией, куда они позвали еще только Марию, чья дочка уверенно шла на поправку, торжественные мероприятия комбината и заводоуправления не давали Лее ни одной лишней минуты.

Как не давали и Корневу. Лея замечала его краем глаза на собраниях, в коридорах, на официальных встречах. Он работал так, словно у него открылось второе дыхание — с какой-то маниакальной энергией, будто загружая себя делами до отказа, чтобы выбросить из головы то, что не давало ему спокойно спать ночами. Его взгляд стал острее, движения — резче, а под глазами залегли тени, которые он даже не пытался скрыть. Лея не спрашивала, не уточняла — ей хватало того, что она видела сама. То, что говорили его глаза, когда сталкивались с ее глазами. Тоска. Желание. Обещание.

Поговаривали, что он за оставшуюся до праздников неделю несколько раз оставался ночевать на комбинате, и Лея не сомневалась, что слухи правдивы. Она представляла его там — в тусклом свете настольной лампы, с бумагами, разбросанными по столу, и пустой кружкой кофе, остывшего часов пять назад. Может, он смотрел в окно на заснеженный двор комбината, а может, просто сидел, уставившись в стену, пытаясь заглушить то, что жгло его изнутри. Она не знала. Ей не нужно было знать.

Лея уходила домой ровно в шесть, если не было никаких мероприятий.

31 декабря на работу Лея не пошла, а просто лежала дома, в съемной квартире, глядя в потолок позволяя себе такие редкие часы отдыха. Потом лениво болтала с Лорой, не столько обмениваясь новостями, сколько просто болтала. Наслаждалась голосом названной сестры, слушала вместе с ней рождественские гимны и мечтала оказаться там, в Альпах, рядом с единственной, кому доверяла безоговорочно. Сидеть с ней у камина, пахнущего деревом, смолой и дымом, пить вино и смеяться над шутками, которые им обеим подкидывала жизнь. А потом положить голову на колени Лоры, пока та будет расчесывать бледно-золотые пряди, заплетать их во множество косичек, как это было тогда, когда у них не было ни игрушек, ни нарядов, ни семьи.

— Знаешь, — тихо заметила Лора, наливая себе вина, — я завела нам кошку.

— Кошку? — Лея приподняла бровь, лениво потягиваясь на диване.

— Угу. Прибилась, когда я ходила на прогулку. Драная вся, потасканная, как вообще в такие холода выжила. Выпрыгнула на дорожку, а в зубах — мышь. Подошла и положила её прямо передо мной — типа жри, угощайся. А сама тощая, точно смерть. Я её в руки взяла, ну кошку, то есть, не мышь, конечно, а она мне под пуховик шмыг — и всё. Теперь у нас есть кошка.

— Это хорошо, — улыбнулась Лея, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Кошка — это дом… Нам давно пора его заиметь, Лора.

— Ага. И мы теперь ждём только тебя.

— Осталось немного. Судя по тому, как развернулся Власов, он уделывает Корнева по всем направлениям, — с абсолютным равнодушием сообщила Лея, глядя в окно, где снег лениво кружился под фонарями. — А я послезавтра ёлку снимаю, а после поеду в архив. Пора нам с тобой, Лора, малость разобраться в этой истории. Чтоб потом по чавке не получить.

— Владимир с тобой не связывался? — Лора едва заметно улыбнулась. Её лицо на экране стало светлым и лучистым, глаза искрились, как горные ручьи на солнце.

— А что он мне скажет? Пошли в койку? Знает же, что зубы вышибу при таком раскладе, — Лея фыркнула, но в голосе её мелькнула тень усталости. — Нет… он сейчас в собственном соку варится. Чего, Лор, не отнять, так это его любви к детям, ответственности. Он сейчас на части разрывается, на заводе ночует, но… пусть, Лора, у них будет последний Новый год с отцом.

— Уверена, что… — Лора замялась, подбирая слова.

— Да. На все сто. Впрочем, может, Танюша потом и простит… Хотя… — Лея чуть замолчала, задумчиво крутя в пальцах прядь волос.

— Что?

— Знаешь, Лор… Что-то в этой женщине меня цепляет. Что-то… неправильное, непонятное. Она его ревнует, бесится, но ничего не предпринимает…

— А что тут предпринять, Лея? — тихо спросила Лора, отпивая глоток вина. — Против лома нет приёма. Ты попала в его трещину в броне и пролезла туда куницей. Что она могла сделать?

— По факту — ничего, — согласилась Лея, и её голос стал чуть тише, словно она взвешивала каждое слово. — Но всё равно… что-то в ней не так. Она слишком спокойна для жены, которая чувствует угрозу. Слишком… выжидает. И меня это начинает пугать…. Таня не из тех, кто легко отдает свое…Она словно выжидает момент, чтобы свернуть мне шею одним ударом…

Лора промолчала, глядя на неё через экран, и в этой тишине было что-то большее, чем слова. Лея откинулась на подушку, чувствуя, как усталость накатывает мягкой волной. За окном Новый год уже вступал в свои права — где-то хлопали петарды, где-то смеялись дети, а она лежала здесь, в этой маленькой квартире, и думала о том, что впереди её ждёт январь. Жёсткий, холодный и неизбежный, как удар топора.