38

Лея вышла на работу, загнав все эмоции глубоко внутрь, как в тёмный подвал, куда не проникает ни свет, ни звук. Она умела это делать — прятать бурю за спокойной улыбкой, и не раз оттачивала это мастерство. Закончить игру так, чтобы Корнев даже не заметил, как она ломает ему хребет, — вот что было её истинным искусством, неприкрытым торжеством её злобы и мести, которые пылали в груди, как раскалённые угли.

Но внешне она оставалась прежней — ни тени перемен. Работала с такой одержимостью, что даже Евгения Марковна, встретив её 10 января, удивлённо вскинула брови, глядя на эту кипучую энергию.

— Деточка, ты что, переотдыхала? — спросила она, поправляя очки и внимательно разглядывая Лею поверх их оправы.

— Чуть не спятила на каникулах, — абсолютно правдиво буркнула Лея, не отрываясь от работы. Она сидела за столом, окружённая ворохом старых газет, пожелтевших снимков и пыльных папок, вытаскивая из архива самые памятные события на комбинате за последние пятьдесят лет. Её пальцы ловко перебирали бумаги, а глаза цепко выхватывали заголовки — она была похожа на хищника, вынюхивающего добычу.

Татьяна на работе появлялась редко, а если и мелькала в коридорах, то вела себя почти незаметно, как призрак. Однажды Лея столкнулась с ней лицом к лицу — и замерла. Лицо Татьяны было белым, как восковая маска, без единой кровинки, словно жизнь вытекла из неё вместе с последним вздохом. Злой триумф вспыхнул в душе Леи, жаркий и острый, как лезвие ножа, но она задавила его железной волей, сжав зубы так, что скулы свело. «Владимир ещё ничего для себя не решил», — напомнила она себе холодно, возвращаясь к бумагам. Её руки не дрожали, взгляд оставался острым — она не могла позволить себе ни единой трещины в этой маске.

Лея помнила дату — 13 января. Это означало, что 14-го Владимир будет на работе, а значит, к 14-му она должна подготовить наброски к новому проекту. Не просто наброски, а такие, чтобы его захлестнула смесь жгучего желания к ней и искреннего восхищения её талантом. Она представляла, как он сидит за своим столом, как его взгляд мечется между её работой и её лицом, как он борется с собой — разрываясь между вожделением и уважением. Ей нужны были эскизы, от которых он, даже с бешено колотящимся сердцем и напряжённым телом, вскочил бы и аплодировал ей стоя, как профессионалу, не в силах сдержать восторг. Это была её цель — не просто поразить его, а подчинить, заставить его одновременно хотеть её и преклоняться перед ней. И она знала, что сделает это.

Вечером 13 января Лея сидела за столом, окружённая разбросанными листами и исчерканными черновиками. Евгения Марковна, склонившись над её работой, внимательно разглядывала наброски, а потом медленно покачала головой, в её глазах мелькнула смесь восхищения и сожаления.

— Лея… Тебе в большую журналистику, — сказала она, голос её был тихим, но твёрдым. — Здесь, у нас, ты талант зарываешь…

Лея устало откинулась на спинку стула, потирая виски. Она подняла взгляд на Евгению и слабо покачала головой в ответ.

— Я его оттачиваю, Евгения Марковна, — произнесла она, принимая из рук женщины кружку с горячим кофе. Аромат напитка обволакивал, но усталость всё равно давила на плечи. — Легко быть журналистом там, где уже есть имя, репутация издания, где тебе подносят всё на блюдечке — источники, связи, громкие темы. Тяжелее из говна конфетку делать, выгрызать правду зубами, копаться в пыли и грязи, пока не найдёшь крупицу золота. Вам ли этого не знать? Вы же сами через это прошли, я видела ваши старые статьи — вы не из тех, кто ждал милости от судьбы.

Евгения только молча вздохнула. Но Лея знала — через месяц тот, кто Жене жизнь испортил, сам кровавыми слезами умоется. Лора накопала на бывшего редактора такие материалы, что к концу января вся область будет обсуждать его сексуальные пристрастия. В подробностях.

— Я домой, — улыбнулась Евгения, натягивая пальто. — Ты давай тоже долго не сиди — все эти дни тут коротаешь. Завтра и так уже есть что шефу показать. Лея, — она вдруг остановилась и положила руку ей на запястье, её пальцы были тёплыми, но чуть дрожали. — Будь осторожна. Татьяна тебя ненавидит, а шеф… — она осеклась, проглотив слова, которые рвались наружу, и тяжело вздохнула. — Таня теперь будет мстить.

Лея кивнула, выдохнув в ответ, показывая, что всё понимает. Но внутри неё вспыхнули искры азарта, острые и горячие, как осколки стекла. Она не просто была готова к этому — она этого хотела. Хотела, чтобы Татьяна начала действовать, сорвалась, полезла мстить и подставлять ее. Потому что Лея жаждала публично влепить этой женщине пощёчину — звонкую, унизительную, на глазах у всех. А заодно и Корневу.

Она снова склонилась над материалами, придирчивым взглядом разбирая, что где еще можно вставить. Ее стол в редакции, был завален фотографиями и историями, некоторые она выложила в виде схемы в дальнем углу прямо на полу, за что еще днем получила шутливый нагоняй от редактора. В отдельном кабинете ей было скучно, поэтому большую часть времени она проводила с коллегами, жадно впитывая новые знания от той, которая могла их дать и делилась с удовольствием.

Проклиная в очередной раз дурацкий дресс-код, навязанный Татьяной, Лея опустилась на колени прямо на пол. Длинная юбка-карандаш сковывала движения, ткань натянулась, когда она наклонилась вперёд, перекладывая фотографии. Она двигалась почти грациозно, но с едва скрываемым раздражением — то садилась на корточки, то вставала на одно колено, перебирая снимки, словно художник, ищущий идеальную композицию. Её пальцы замирали над каждым кадром, глаза щурились, выискивая тот самый, совершенный, который станет рамкой для статьи Евгении — той самой статьи, что должна была засиять, как бриллиант в куче угля.

Внезапный шорох позади заставил ее чуть замереть.

— Евгения Марковна, решили все-таки составить мне компанию? — не оборачиваясь, спросила она. И обернулась.

В дверном проёме стоял Корнев. Высокий, нескладный, измотанный до предела. Он небрежно прислонился плечом к косяку, словно держался за него, чтобы не рухнуть. Рубашка мятая, пиджак расстёгнут, галстук болтался на шее, как ненужная тряпка. Волосы растрёпаны, чуть слиплись от пота, а в глазах — бешеный огонь, смесь измученной ярости и чего-то ещё, от чего у Леи на секунду перехватило дыхание. В правой руке он сжимал стакан с виски — янтарная жидкость плескалась, отражая тусклый свет лампы.

На мгновение Лее стало по-настоящему не по себе. Её взгляд машинально метнулся по комнате, отмечая предметы — тяжёлый степлер на столе, острые ножницы в углу, даже толстая папка, которой можно было бы огреть. Инстинкт самосохранения вспыхнул, как сигнальная ракета, но она тут же подавила его. Корнев не шевелился. Просто стоял и смотрел на неё — тоскливо, с неприкрытым, почти животным желанием, которое сквозило в каждом его вздохе, в каждом напряжённом мускуле. Его молчание было громче слов, и Лея почувствовала, как по спине пробежал холодок — уже не от страха, а от осознания той власти, что сейчас была в её руках.

— Владимир… Васильевич, — Лея облизала пересохшие губы, её голос дрогнул, пока она медленно поднималась на ноги. Юбка-карандаш натянулась, мешая движению, и она чуть пошатнулась, но тут же выпрямилась, стряхивая с колен невидимую пыль. — Я думала, вы…

— Я только что с самолёта, — перебил он, и его голос хрипел, как старый граммофон, выдавая усталость и что-то глубинное, неуловимое. Он оттолкнулся от косяка, тяжело, будто сбрасывал с плеч невидимый груз, и шагнул вглубь редакции. Подошёл к её столу, остановился, скользнул взглядом по разбросанным бумагам и фотографиям. Его пальцы, сжимавшие стакан с виски, чуть дрожали, и янтарная жидкость плеснулась, оставив влажный след на краю стекла. Лея застыла, не шевелясь, наблюдая за ним, как за зверем, который может сорваться в любой момент.

— Напугал? — спросил он тихо, поднимая на неё глаза. В его взгляде мелькнула тень тревоги, почти мальчишеская, несмотря на всю его грубую усталость.

— Немного, — честно призналась она, не отводя глаз. Её голос был ровным, но внутри всё ещё пульсировал адреналин. — Не ожидала вас увидеть сегодня. Готовилась к завтрашнему дню.

— Ждала? — выдохнул он, почти шёпотом, и в этом вопросе было столько надежды, столько подсознательного страха, что его голос дрогнул. Он смотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде — горящем, тоскливом — Лея увидела всё: его сомнения, его желание, его страх потерять её.

Она едва заметно кивнула — короткое, почти невесомое движение, но для него оно стало как выстрел в тишине. Его лицо на миг озарилось чем-то похожим на облегчение, и только тогда он позволил себе шагнуть к ней ближе. Шаг был медленным, осторожным, будто он боялся спугнуть её, но в нём чувствовалась неизбежность — как у человека, который слишком долго сдерживался и теперь не мог остановиться. Стакан в его руке звякнул о край стола, когда он поставил его, и запах виски смешался с воздухом, пропитанным пылью старых бумаг.

Протянул руку, осторожно коснувшись талии и притянул к себе. Лея не сопротивлялась, позволяя пока еще не сильно обнять себя, прикоснуться к своему лицу. Одной рукой обнимая, он второй гладил ее по щекам, по линии скул, по лбу, словно не мог насмотреться. Лея чувствовала его дыхание — горячее, усталое, с резким привкусом виски и горьковатым ароматом кофе, который смешивался с её собственным запахом. Оно обжигало кожу, пока он наклонялся ближе, и вдруг он прижался губами к её лбу — коротко, трепетно, будто проверяя границы. Замер, не отстраняясь, словно ждал: не оттолкнёт ли, не вырвется ли из рук, не отшатнётся ли в страхе? Его пальцы на её талии чуть дрогнули, выдавая, как сильно он боится её реакции, как сильно ему нужно, чтобы она осталась. Лея стояла неподвижно, позволяя ему это.

Ее руки сами скользнули на широкие плечи, чуть обнимая шею. Она ладонью зарылась в его волосы, снова поразившись их мягкости — ей казалось, что в этом человеке ничего мягкого нет вообще.

— Лея, — прошептал он, тихо, хрипло, и его голос дрогнул, как будто он выдавливал эти слова из самой глубины души. — Моя Лея… Что ж ты со мной делаешь?

В этом вопросе было всё: смятение, тоска, капитуляция. Он смотрел на неё сверху вниз, его глаза блестели в полумраке — смесью желания и отчаяния. Наклонился и губами нашёл её губы — сначала осторожно, едва касаясь, будто проверяя, не обожжётся ли. Но через секунду что-то в нём сломалось: он притянул её ближе, жёстче, и поцелуй стал глубоким, яростным, сметающим все его установки, все барьеры, которые он сам себе строил. Это был не просто поцелуй — это был взрыв, полный голода и боли, словно он пытался вылить в неё всё, что копилось внутри слишком долго. Его руки сжали её талию сильнее, пальцы впились в ткань юбки, а губы двигались с такой отчаянной жадностью, что Лея на миг задохнулась от напора.

Лея ответила — не просто уступила, а вложила в поцелуй такую силу, такую страсть, что все защитные стены, которые он ещё пытался удержать, рухнули в одночасье. Она целовала его с яростью, с вызовом, намеренно разрывая последние нити его самообладания, готовая к тому, что сейчас он сорвётся окончательно. Она чувствовала, как его разум мутнеет, как голову сносит напрочь от её ответа, и была готова к тому, что он не выдержит, что прямо здесь, на этом столе, заваленном старыми газетами и выцветшими фотографиями, он возьмёт её, не в силах больше сдерживаться. Его тело, прижимаясь к ней всё сильнее, дрожало от напряжения — твёрдое, горячее, оно буквально кричало о том, что он хочет именно этого, прямо сейчас. Его руки скользнули ниже, сжимая её бёдра, прижимая к себе, почти вдавливая, не обращая внимания на одежду между ними, и Лея ощутила, как его контроль тает, растворяется в этом безумном, животном порыве.

И всё же он остановился. Задыхаясь, дрожа от жара, который пожирал его изнутри, он всё-таки отстранился. Резко, почти оттолкнув её от себя, словно обжёгся. Навалился обеими руками на стол, сжимая его края так, что костяшки побелели, и закрыл глаза, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля. Его грудь вздымалась тяжело, неровно, как у загнанного зверя, а пот стекал по виску, оставляя влажную дорожку на щеке.

— Лея… — начал он, и голос его сорвался, хриплый, полный боли и самоуничижения. — Я трус и подлец, сволочь конченая. И я знаю это, и ты это знаешь… И я пьян. Пьян, потому что у меня проблемы, большие проблемы, вся моя жизнь висит на волоске. А я… — он сглотнул, будто слова застревали в горле, — а я думаю о тебе. Мне нужно спасать комбинат, мне нужно выдержать эти проверки — а я снова, снова и снова ставлю выезды в область, чтобы хоть два-три часа пробыть с тобой наедине, услышать твой голос, почувствовать твой огонь, украсть поцелуй, который мне не принадлежит.

Лея едва слышно перевела дыхание, её грудь чуть приподнялась, но она молчала, не перебивая, впитывая каждое его слово. Её глаза следили за ним — острые, внимательные глаза охотника, который ждёт своего часа.

— Лея, я приезжаю домой и трахаю жену, чтобы хоть как-то заглушить голод по тебе, — он выпалил это с такой яростью, с таким отвращением к себе, что голос дрогнул. — Смотрю на неё, а вижу… — он издал короткий, горький смешок, больше похожий на всхлип, и рванул ворот рубашки, не замечая, как отлетела пуговица и покатилась по полу. — Вижу то фото, которое ты сделала. Фото голодной и хищной бабы, которая спит со мной… Да я даже не знаю ради чего! Давно уже не знаю.

Он замолчал, тяжело дыша, и опустил голову, словно его собственные слова придавили его к земле. Стакан с виски стоял рядом, забытый, а в воздухе висел запах алкоголя, смешанный с пылью старых газет и напряжением, которое можно было резать ножом. Его плечи поникли, пальцы разжались, оставив красные следы на кромке стола, а взгляд упёрся в пол, будто он не смел поднять глаза.

— Мне почти 50, тебе — всего 28! — выдохнул он вдруг, и в его голосе прорвалось отчаяние, смешанное с горьким недоумением. — Между нами целая жизнь, Лея! Ты вообще от меня не зависишь, ты богата, успешна. И потрясающе красива! — Он резко вскинул голову, посмотрев на неё с такой мукой, что его глаза заблестели в тусклом свете. — И это для меня — самое страшное, понимаешь? У меня нет вообще никакой власти над тобой. Ничего. Я даже деньгами удержать тебя не могу. А ты… ты стоишь здесь и обнимаешь меня. Почему, Лея?

Его голос сорвался на последнем слове, превратив вопрос в крик души. Он смотрел на неё, как на загадку, которую не мог разгадать, как на что-то одновременно желанное и пугающее.

— Потому что хочу, — спокойно ответила она, глядя прямо в темные глаза. Ни грамма лжи или фальши. Коротко, но от этого его лицо перекосило.

— И ты, Володь, теперь сам делай выбор, — продолжила Лея, поправляя блузку едва заметно дрожащими пальцами. — Я сейчас оденусь и уйду. Спокойно, без спешки. Ты знаешь, где я живу, ты знаешь, что я хочу. Дальше — решай сам. Ты ведь не мальчишка.

Она не спеша подошла к креслу, взяла сумку, достала пальто и накинула его на плечи с той небрежной грацией, которая всегда заставляла его замирать. Затем повернулась и вышла из редакции, оставляя за собой лишь тихий, уверенный стук каблучков по мраморному полу. Каждый шаг отдавался эхом в тишине, как вызов, как последнее слово в этой игре, которое он ещё не успел осознать. А он остался стоять, глядя ей вслед, сжимая кулаки, пока её силуэт не растворился в полумраке коридора.