42

Три дня Лея провела в кровати. Три дня полной беспомощности, усталости, выгорания — как будто её выжали до последней капли и бросили, пустую и бесполезную. Она лежала, завёрнутая в одеяло, ела то, что приносил ей Андрей — супы, бутерброды, фрукты, — вяло огрызаясь на его шутки и колкие фразы, но без настоящей злости. Смотрела что-то на планшете, чаще просто пялясь в экран, не вникая в смысл мелькающих картинок. Включала фильмы, но сюжеты пролетали мимо, как шум за окном — она не понимала, о чём они, да и не хотела. Спала, проваливаясь в тяжёлый, мутный сон, от которого просыпалась ещё более разбитой.

Вечером Андрей зажигал свечи около её кровати — маленькие, с лёгким ароматом ванили, — и садился рядом. Просто сидел, глядя тот же фильм, что и она, молчал, поглаживая её по спине, растирая затёкшие плечи и шею своими тёплыми, уверенными руками. Лея не сопротивлялась — закрывала глаза, подчиняясь этим прикосновениям, как будто они были единственным, что держало её на плаву. Он не переходил границ, не лез дальше, просто был рядом — молчаливый, но настойчивый в своей заботе. Иногда уходил в другую комнату, говорил с кем-то по телефону, работал с документами через ноутбук, закрыв дверь. Лея даже не пыталась слушать или вникать — для неё эти дни были в вакууме, где не существовало ничего, кроме её кровати, слабости и этого странного присутствия Андрея.

— Смотришь «Миллениум»? — Андрей зашёл так же тихо, как и обычно, его шаги были почти неслышны на мягком ковре. Он зажёг несколько свечей, и комната наполнилась тёплым, дрожащим светом.

Лея молча кивнула, перевернувшись на живот. Её волосы растрепались по подушке, глаза устало щурились на экран планшета.

— Я принёс тебе пирожных, — он поставил рядом с ней изящную коробочку, перевязанную тонкой лентой, и открыл её, выпуская аромат вишни и шоколада.

— Спасибо… — пробормотала она, голос был слабым, чуть хриплым. — Какого чёрта ты ещё здесь?

— Живу с тобой, — ухмыльнулся он, его губы дрогнули в знакомой насмешливой улыбке. — Заметь, вроде пока не плохо получается…

— Иди в жопу! — прокомментировала Лея, без особой силы, просто по привычке бросая грубость, как щит.

— Заманчивое предложение, — он прилёг рядом, откинув голову на соседнюю подушку, как был в деловом костюме. Она заметила, что он ещё не переоделся после встреч — дорогой парфюм с нотами сандала и цитруса, те же часы на запястье, чуть расстёгнутая рубашка, открывающая ключицы. Довольный вид, как у кота, который поймал мышь и теперь играет с ней. — Но, наверное, не сейчас. Ты пока не готова к экспериментам.

Лея фыркнула, но не ответила, только потянулась к коробочке и взяла пирожное — маленькое, с кремом и ягодой сверху. Она откусила кусочек, чувствуя, как сладость тает во рту, но даже это не могло прогнать вкус усталости, что осел на языке. Андрей смотрел на неё, лёжа рядом, его рука небрежно легла на её спину, поглаживая через ткань футболки.

— Ты невыносим, — пробормотала она, не глядя на него, но и не отстраняясь.

— Знаю, — спокойно ответил он, его голос был мягким, но с той же насмешкой, что пробивалась сквозь каждое слово. — Но тебе это нравится. Иначе бы давно выгнала.

— У меня нет на это сил, — Лея доела пирожное, слизнула крем с пальцев и потянулась за вторым, её движения были вялыми, но жадными. — Сгинь сам.

— А кто тебе спинку гладить будет? — его рука нырнула под футболку привычным, почти хозяйским движением, скользнув по её коже тёплыми пальцами. — Дикая, злая, шипящая кошка.

Он наклонился к ней и поцеловал в шею — коротко, но с нежностью, от которой Лея невольно напряглась. Она не ответила, только слегка дёрнула плечом, но не отстранилась. Андрей выпрямился, убирая руку, и встал с кровати.

— Пойду чай заварю, — бросил он через плечо, уже направляясь к двери.

— Я хочу ещё пирожных, — заявила Лея, прикончив третье и глядя на пустую коробочку с лёгким разочарованием.

— Ну наконец-то, — выдохнул он с облегчением, обернувшись к ней с довольной ухмылкой. — Сейчас, сделаю заказ. Потерпи полчаса.

Лея молча хмыкнула, натянув одеяло до подбородка, как ребёнок, прячущийся от мира. Она свернулась клубочком, чувствуя, как слабость всё ещё цепляется за неё, но голод — первый за эти дни настоящий, живой голод — пробивался сквозь апатию. Андрей ушёл, и через пару минут она услышала, как он говорит по телефону на кухне, заказывая что-то — его голос был низким, уверенным, с лёгкой ноткой нетерпения.

Лея закрыла глаза, прислушиваясь к этим звукам — шаги, шорох пакетов, звон чашки. Её злило его присутствие, его спокойная наглость, но где-то в глубине души она понимала, что без него эти три дня были бы ещё хуже.

Андрей вошёл в комнату, неся две дымящиеся кружки с чаем и поднос, уставленный пирожными — кремовыми, шоколадными, с ягодами сверху, такими, от которых даже в её состоянии потекли слюнки. Он поставил всё на прикроватную тумбочку, аккуратно, но с привычной небрежностью, и только тогда Лея заговорила, садясь в кровати. Одеяло сползло с её плеч, обнажая футболку, смятую от долгого лежания.

— Почему ты перечислил мне деньги? — спросила она, её голос был хриплым, но в нём проступила тень прежней резкости. — Почему закрыл контракт?

Андрей посмотрел на неё, прищурившись, и сел на край кровати, держа одну из кружек в руках. Его улыбка была лёгкой, но в глазах мелькнуло что-то острое, торжествующее.

— Потому что он выполнен, моя принцесса Лея, — сказал он, протягивая ей чай. — Ты уничтожила, растоптала Корнева, переломала ему все кости.

Лея замерла, её пальцы сжали кружку, но она не поднесла её к губам. Её взгляд впился в Андрея, требуя ответа, и он продолжил, чуть наклонив голову, как будто рассказывал что-то обыденное.

— Откуда ты знаешь? — выдохнула она, чувствуя, как внутри что-то сжимается — то ли страх, то ли облегчение.

— От моего человека на комбинате, — спокойно ответил Андрей, отпивая из своей кружки. — После ночи с тобой он не приехал на работу. Не знаю, что у вас произошло здесь, но он просто не явился ни на допрос к следователям, ни на встречу с налоговиками. Он вообще махнул на всё рукой, Лея. Ты выжгла его напалмом, до самого нутра. А вчера его жена подала на развод и раздел имущества.

Лея молчала, её глаза расширились, но она быстро опустила взгляд, пряча эмоции. Чай в кружке дрожал — её руки тряслись, хоть она и пыталась это скрыть. Она вспомнила ту ночь — его взгляд, его слова, её крики, её ярость, его кровь на полотенце. Она сломала его, да, но не так, как планировала. Это был не холодный, выверенный удар, а хаос, вырвавшийся из неё, как буря. И всё-таки… это сработало?

— Ты… — начала она, но голос сорвался, и она сглотнула, стиснув зубы. — Ты уверен?

— Абсолютно, — Андрей пожал плечами, как будто говорил о погоде. — Его империя трещит по швам, Лея. Комбинат на грани, следователи роют глубже, налоговики вцепились, как бульдоги. А он… он просто исчез. Сломался. Ты сделала больше, чем я просил. Ты его уничтожила морально.

Он взял пирожное с подноса и протянул ей, его улыбка стала шире, улыбкой довольного сытого тигра. Лея посмотрела на него, потом на пирожное, и медленно взяла его, чувствуя, как пальцы липнут к крему. Она откусила кусочек, но вкус показался ей пресным — слишком много крутилось в голове.

— Я не хотела… так, — наконец сказала она тихо, почти шепотом. — Я сорвалась. Потеряла контроль.

— И это было гениально, — Андрей наклонился к ней, его голос стал ниже, почти заговорщическим. — Ты думаешь, я платил тебе за аккуратность? Мне нужен был результат, Лея. И ты его дала. Напалм не спрашивает, как его поджигать. Он просто сжигает всё к херам.

Лея смотрела на него, сжимая в руках кружку, пока чай медленно остывал. Её мысли всё ещё путались, но его слова — такие уверенные, такие довольные — резали её, как нож. Она откусила ещё кусочек пирожного, просто чтобы занять руки, и наконец выдавила:

— Зачем ты ещё здесь? Почему возишься со мной? Кормишь, помогаешь?

— Мою, помогаю дойти до туалета, целую, так? — продолжил Андрей, его губы дрогнули в насмешливой улыбке, но глаза оставались серьёзными, почти пронизывающими. — Догадайся сама, Лея. С твоим умом это будет не сложно.

Она нахмурилась, отставила кружку на тумбочку и посмотрела на него исподлобья, чувствуя, как слабость мешает ей собраться с мыслями.

— Я тебе… никто. Не жена и не любовница, — сказала она тихо, но с вызовом, как будто проверяла его реакцию.

Андрей откинулся назад, опершись на руки, и посмотрел на неё с лёгким прищуром, как кот, который наблюдает за мышью, но не торопится её ловить.

— Ты в любой момент можешь стать хоть одной, хоть другой, — ответил он спокойно, но в его голосе была тень чего-то опасного и чертовски соблазнительного. — Это, знаешь ли, легко исправить. Нет, не думай, торопить я тебя не стану. Ты действительно кошка — тебя можно приручить, но только до границы, пока ты сама это позволяешь. Поэтому я просто сейчас пользуюсь твоим состоянием и даю тебе понять, что я — не худший вариант сожителя в этом мире.

Лея фыркнула, но звук вышел слабым, больше похожим на выдох. Она натянула одеяло повыше, прячась от его взгляда, от наглой уверенности, которая её одновременно злила и… цепляла. Её мозг, затуманенный болезнью и выгоранием, всё ещё пытался сопротивляться, но тело предательски расслаблялось в его присутствии, под этой странной заботой, которую она не просила, но уже привыкла принимать.

— Ты невыносимо самоуверен, — пробормотала она, глядя в сторону, на мерцающие свечи.

— А ты невыносимо упряма, — парировал он, беря пирожное с подноса и откусывая кусочек. — Но я терпеливый. И мне нравится вызов.

Он подмигнул ей, и Лея закатила глаза, но уголки её губ дрогнули.

— Что будет с комбинатом? — спросила она, голос был тихим, но в нём проступила искренняя любопытство.

Андрей пожал плечами, отпивая чай из кружки, и ответил с лёгкой небрежностью:

— Узнаем через пару дней, а может, и завтра. Мне этот актив не нужен, заберут другие. Полагаю, что Татьяна выцарапает у мужа всё, до чего дотянутся её когтистые лапки. А он не в том состоянии сейчас, чтобы дать ей отпор. Плевать. Не она виновна в том, что произошло с Олей. Это он платит теперь свою цену.

Лея кивнула, переваривая его слова. Она вспомнила Корнева — его сломанный взгляд, его кровь на полотенце, его слова о том, что он не хочет её насиловать. Её передёрнуло, но она тут же взяла себя в руки и задала следующий вопрос, почти неосознанно:

— А что будет с девочкой? С твоей племянницей?

Андрей глубоко вздохнул, его лицо на миг стало серьёзнее, тень усталости проступила ещё ярче. Он поставил кружку на тумбочку и провёл рукой по волосам, собираясь с мыслями.

— Сложный вопрос, Лея. Я при всём желании не смогу взять её под опеку — не дадут. Но и не оставлю. Останется с бабушкой, я буду им помогать. У меня накопилась чёртова туча дел, на самом деле. Я жду сейчас завершения этой истории и улетаю в Москву…

Он немного помолчал, крутя в руках пустую кружку, будто она могла дать ему ответы. Потом посмотрел на Лею — прямо, без насмешки, с какой-то странной искренностью в глазах.

— Прилетай ко мне, когда полностью встанешь на ноги.

Лея фыркнула, но в её голосе было больше сарказма, чем злобы:

— Хочешь видеть рядом с собой дорогую шлюху?

— Ну, как говорят, из шлюх выходят самые верные жёны, — фыркнул он в ответ, криво усмехнувшись, но в его тоне не было осуждения, только лёгкая ирония. — Все мы своего рода шлюхи, Лея. У меня были десятки любовниц и даже одна жена, не думаю, что ты мой рекорд побила — на проститутку ты не тянешь. Зато появись около меня другая баба, и её зубы будут собирать по всей Москве. Или Манхэттену, смотря где мы поселимся.

Лея посмотрела на него, прищурившись, пытаясь понять, шутит он или нет. Его лицо оставалось спокойным, но в уголках глаз плясали искры — те самые, что всегда выдавали его уверенность, его наглость, его странное умение балансировать между серьёзностью и игрой. Она откусила ещё кусочек пирожного, прожевала, чувствуя, как сладость немного приглушает горечь в горле, и пробормотала:

— Ты больной, Власов.

— Ну ты тоже здоровьем не блещешь, — парировал он, ложась рядом с ней на кровать, закинув руки за голову. Зевнул и потянулся, как огромный котище. А потом ловко, одними губами забрал из рук Леи недоеденное пирожное.

— Совсем страх потерял, — выругалась она, облизывая пальцы.

— Ещё хочу, — прошептал он, и в его голосе мелькнула хрипотца, тёплая и опасная. Не успела она ответить, как он наклонился и накрыл её рот своим — горячим, настойчивым поцелуем, от которого у неё перехватило дыхание.

Лея замерла на миг, её тело напряглось, но слабость и три дня в вакууме сделали своё — она не оттолкнула его, не вцепилась в него с яростью, как могла бы раньше. Его губы были тёплыми, чуть сладкими от пирожного, и этот вкус смешался с её собственным удивлением. Она ответила — неохотно, почти случайно, но ответила, чувствуя, как его рука скользнула ей на затылок, притягивая ближе.

Поцелуй длился недолго — он отстранился первым, глядя на неё с лёгкой улыбкой, в которой было больше довольства, чем насмешки. Лея тяжело дышала, её щёки слегка порозовели, и она тут же отвернулась, пряча взгляд в подушку.

— Сволочь, — пробормотала она, но в голосе не было настоящей злобы.

— Зато твоя, собственная, — ответил он, устраиваясь рядом и глядя в экран планшета вместе с ней. — Мы одинаковые, Лея, — тихо прошептал на ухо. — Мы две идеальных половинки, и я надеюсь, ты это поймешь. Рано или поздно.

Поцеловал, поглаживая по спине и плечу.

— Отдыхай, Лея. Мне ты нужна сильной……

Андрей лежал рядом, не двигаясь, только его пальцы слегка шевелились,пока ее дыхание не стало ровным и глубоким. Он смотрел на неё ещё какое-то время — в полумраке, при свете свечей, — и уголки его губ дрогнули в слабой, нежной улыбке.

На следующее утро Лея, лёжа в кровати с планшетом на коленях, включила местные новости — больше по привычке, чем из интереса. Экран моргнул, и на нём появился знакомый логотип областного канала, за которым последовал бодрый голос ведущей, чётко оттарабанившей текст, словно читала приговор:

«Сегодня утром в центре города был задержан крупный бизнесмен, руководитель одного из ведущих предприятий области: Целлюлозо-бумажного комбината — Владимир Корнев. Арест произошёл около съемной квартиры, где, по данным следствия, он пытался скрыться от правоохранительных органов. Корневу предъявлены обвинения в мошенничестве в особо крупном размере и уклонении от уплаты налогов на сумму, превышающую сотни миллионов рублей.»

На экране замелькали кадры: утренний город, ещё окутанный серой дымкой, чёрные машины с мигалками, окружившие один из подъездов многоэтажки. Камера крупным планом показала Владимира — его угловатое лицо, теперь осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, выглядело как маска. Он опустил голову, пока двое мужчин в форме выводили его из дверей. Наручники блестели на его запястьях, дорогая одежда небрежно болталась на нем. Толпа зевак вокруг снимала всё на телефоны, кто-то выкрикивал вопросы, но Владимир молчал, лишь раз бросив взгляд в камеру — пустой, сломленный, как у человека, который уже не видит выхода.

«По информации следствия,» — продолжила ведущая, пока на экране показывали архивные кадры: Корнев на каком-то официальном мероприятии, улыбающийся, с бокалом в руке, — « бизнесмен в течение нескольких лет использовал фиктивные сделки и подставные компании для вывода средств, что привело к значительным убыткам для бюджета региона. Налоговая служба и прокуратура начали расследование ещё несколько месяцев назад, но, как сообщается, Корнев перестал являться на допросы и, предположительно, планировал покинуть страну, имея в наличие второе австрийское гражданство»

Кадры сменились: обыск в его кабинете — бумаги, разбросанные по столу, сотрудники в чёрных куртках с надписью «Следственный комитет» выносят коробки с документами. Камера задержалась на массивном столе, за которым он когда-то сидел, уверенный в своей непогрешимости, а теперь там стояла только пустая кофейная чашка и смятый лист бумаги.

«Ситуацию усугубляет и личный кризис бизнесмена,» — добавила ведущая с лёгким намёком на сенсацию. — «Накануне стало известно, что супруга Корнева, подала на развод и требует раздела имущества, что, по мнению экспертов, может стать дополнительным ударом по его финансовому положению. По данным наших источников, он уже доставлен в следственный изолятор, где будет ожидать решения суда.»

Экран дернулся, и репортаж перешёл к комментариям какого-то аналитика в строгом костюме, который важно рассуждал о «конце эпохи неприкасаемых бизнесменов». Лея выключила звук, отложив планшет в сторону. Её пальцы сжались в кулаки, взгляд замер на пустой стене. Она видела его — Владимира, сломленного, униженного, в наручниках, — и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Это она сделала. Она была тем напалмом, о котором говорил Андрей. Но вместо триумфа в груди ворочалась пустота, смешанная с горьким привкусом стыда.

Он мог взять.

Но он не взял.

Не стал еще одним.