43

Москва встретила Лею ясным солнцем, которое слепило глаза, отражаясь от искрящегося снега, сырой влажностью, пропитавшей воздух, и резким ветром, что тут же забрался под воротник её пальто. Она вышла с трапа самолёта, ступив на холодный асфальт, и глубоко вдохнула, вбирая в себя крепкие запахи столицы — смесь бензина, мокрого снега и чего-то неуловимо городского, от чего она отвыкла за последние три месяца, проведённые в глуши областного хаоса. Этот воздух был другим — живым, шумным, беспощадным, и он тут же ударил ей в голову, как глоток крепкого кофе.

Лея летела налегке — с собой только документы, ноутбук в тонком чехле и неизменная камера, болтавшаяся на ремне через плечо. Никаких чемоданов, никаких лишних вещей — она оставила всё, что могла, там, в прошлом, как будто сбрасывала кожу. Садясь в такси, поймала себя на том, что улыбается — слабо, почти незаметно, но искренне. Власов явно «покусал» её перед отъездом три дня назад своей дурацкой романтикой. Его слова, его прикосновения, его нелепая забота — всё это осело в ней, как вирус, от которого она не могла избавиться, да и не хотела, если честно. «Мы похожи» — сказал он ей, и в этом была их горькая, но самая честная правда. Никто другой из мужчин не знал и не понимал ее настолько хорошо, как Андрей. Никто бы не смог принять ее такой, какая она есть, кроме него, со всей ее порочной жизнью и темнотой внутри.

Они договорились, что она прилетит к нему дней через десять, когда полностью восстановится после болезни, когда слабость и выгорание отпустят её окончательно. Но через три дня после его ухода Лея почувствовала, что задыхается в том городе — в его тишине, в его запахах, в его воспоминаниях о Корневе, о крови на полотенце, о его часах, так и лежащих на ее полке в ванной, о криках и провале, который всё-таки стал триумфом. Она не могла больше ждать. Все свои дела там она закончила — контракты закрыты, деньги на счету, тени прошлого выжжены. И пусть её победа была не такой блестящей, как в других случаях, не такой чистой и выверенной, она всё равно была. Она не сказала о своем дурацком порыве даже Лоре. Просто вышла из подъезда, добралась до аэропорта и взяла билеты на ближайший рейс.

Адрес его офиса она знала наизусть — он не раз упоминал его в разговорах, небрежно, как будто это было неважно, но Лея запоминала такие вещи автоматически. Сев в такси, она коротко бросила водителю пункт назначения, откинулась на спинку сиденья и с неожиданным удовольствием стала наблюдать за пробегающей за окном Москвой. Город мелькал перед глазами — высотки, окутанные дымкой, машины, застрявшие в пробках, прохожие, спешащие по своим делам, и снег, падающий крупными хлопьями, оседающий на стёклах и тающий под теплом салона.

Лея вдохнула глубже, чувствуя, как холодный воздух, просачивающийся через приоткрытое окно, смешивается с запахом кожаных сидений и её собственным лёгким парфюмом. Москва была другой — шумной, живой, беспощадной, но в этом хаосе она могла дышать. Она не знала, что ждёт её впереди, не знала, чего хочет от Андрея или от себя самой. Но впервые за долгое время она ехала не за местью, не за очередной целью, а просто… куда-то и к кому-то.

Она даже не очень знала, что именно скажет ему, и что он ответит ей. Но впервые в жизни хотела почувствовать, понять других женщин, которые действуют не разумом, а чувствами.

Такси свернуло к центру Москвы, миновав шумные улицы с их бесконечными пробками и яркими вывесками. Машина плавно проехала мимо Красной площади, где туристы толпились у кремлёвских стен, и свернула на одну из тихих улочек в районе Китай-города. Здесь, среди старинных особняков и узких переулков, сохранивших дух старой Москвы, такси остановилось перед небольшим зданием в стиле классической архитектуры XIX века. Фасад был из светлого камня, с высокими окнами, обрамлёнными тонкими лепными карнизами, и тяжёлой дубовой дверью, над которой красовалась скромная, но элегантная табличка с названием компании Андрея. Лея не смогла не улыбнуться — Власов даже в выборе офиса оставался собой. Сдержанная роскошь, ненавязчивая, но ощутимая, была его фирменным знаком: ничего кричащего, но всё на уровне, где каждая деталь кричала о статусе без лишних слов.

По привычке, прежде чем войти, посидела в машине, минуты три, наблюдая за входом. За людьми, за открывающимися дверями и паркующимися машинами.

И вдруг она замерла. Сердце пропустило удар, дыхание сбилось, как будто кто-то резко выдернул воздух из лёгких. Лея несколько раз моргнула, отгоняя наваждение, и прищурила глаза….

Она не думала — её руки сами схватили камеру, пальцы привычно навели объектив, и она защёлкала затвором, как автоматом. Кадр. Кадр. Кадр. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.

А после опустила фотоаппарат, всё ещё не веря своим глазам.

— Виходите или как? — пробурчал недовольный таксист, глядя на свою пассажирку мутными от усталости глазами.

— Нет, — она сунула ему две пятитысячные купюры, — обратно, в аэропорт. Быстро, как только можете.

Сердце колотилось, она быстро просмотрела кадры и грязно выругалась. Боль на секунду навылет пробила все внутри. Такая боль, что в глазах потемнело.

А после пришла пустота.

— Лора?

— Лея? Сестренка, слава богу, ты на связи. Почему несколько дней не звонила? Я думала уже отправлять к тебе наших.

— Лора, похоже нас с тобой знатно поимели.

Лора помолчала в трубке.

— Насколько знатно?

— Глубоко и во все щели. Пересылаю тебе фото, смотри сама.

Через несколько минут гарнитур разразился отборным матом, таким, что даже таксист удивленно поднял глаза.

— Ты… какого вообще хуя там делаешь?

— Решили понять, что такое «романтика».

— И как? Поняла?

— Ага, ебля обыкновенная, но с предварительными ласками. Я еду обратно, Лора. Хочу понять в каких именно позах меня сношали эти три месяца. И мне нужна помощь. Вся помощь. Ваня и ребята пусть установят наблюдение за офисом и за этими…… — Лея выругалась настолько грязно, что таксист на мгновение отпустил руль. — Осторожно, не привлекая внимания. Вскрывай к хуям все, что можешь вскрыть, Лора. Пора этот нарыв удалить под корень.

— О, слышу в голосе знакомые нотки. Погребальный венок от твоего имени вышлю позже.

— Не сомневаюсь в твоем вкусе, родная, но для начала выроем могилу.

Лея отключилась и откинулась на спинку сидения.

— Ай-ай-ай, — пробормотал таксист, — какой красывый дэвушка, а как выражаешься, как выражаешься! Выходи за меня замуж, да?

Лея разразилась звонким, весело-горьким смехом, чувствуя, как летит вниз в пучину адской боли и полынной горечи.

В аэропорту Лея снова, снова и снова пересматривала кадры с ареста Владимира, сама не особо осознавая зачем это делает, словно ковыряла в плохо зажившей ране.

На экране мелькали те же кадры, что она видела раньше, но с разных ракурсов, снятых разными людьми и разными каналами: Владимир, выведенный из подъезда, с поникшим взглядом, устремлённым в никуда. Его потрёпанная одежда — мятый пиджак, расстёгнутая рубашка — висела на нём, как на вешалке, а лицо было белым, безжизненным, с глубокими тенями под глазами. Только сейчас Лея заметила, насколько он похудел за эти два месяца. Его скулы выступали острее, шея казалась тоньше, а плечи, когда-то широкие и уверенные, теперь сутулились, как у человека, которого сломали не только обстоятельства, но и время. Бесконечные нервотрёпки, проверки, допросы и она сама — медленно, но верно убивали его, высасывая из него жизнь капля за каплей.

Она замерла, глядя на его фигуру в наручниках, и вдруг её мысли вернулись к той ночи у неё дома. Что случилось тогда? Почему она обнаружила пятна крови — на подушке, на простыне, на полотенце в ванной? Эти вопросы крутились в голове, как заезженная пластинка, но ответов не было. Она закрыла глаза, и память начала выплёвывать обрывки — резкие, болезненные, как осколки стекла.

Лея точно знала, что не могла нанести ему повреждений. Она была в ярости, да, кричала, била его по груди, бросала в него слова, грязные и подлые, как камни, но её руки оставались пустыми. Она не ударила его, не поцарапала, не сделала ничего, что могло бы вызвать кровь, точнее столько крови. И сама она осталась нетронутой — ни синяков, ни царапин, только слабость и стыд, что грызли её потом. Но она помнила его руки — сильные, тёплые, слегка дрожащие, когда он держал её в объятиях, не давая причинить вред самой себе. Он прижимал её к себе — бережно, но с такой силой, что она не могла вырваться, и снова и снова шептал «прости», прижимаясь губами к ее лбу, пока её голос не сорвался на хрип от ругани и слёз.

На экране Владимир сделал шаг к машине, его взгляд мелькнул в камеру — пустой, мёртвый, — и Лея выключила видео, резко захлопнув ноутбук. Её дыхание сбилось, в горле встал ком.

Потом прокрутила это видео еще раз. И еще раз. И еще раз.

Отослала видео Лоре, которая через минуту прислала бешенный от гнева и боли смайлик.

Потому что на видео, сделанном явно простым зевакой, не порезанном редакторами было то, что она не видела раньше: на заднем плане в руках полицейских билась девочка. Билась и кричала только одно слово: «ПАПА!»