44

Лея почти не ела эти несколько дней, закидывая в рот что-то — кусок хлеба, яблоко, холодный кофе из автомата, — лишь бы не упасть в обморок от голода, и тут же возвращалась к работе. Её тело работало на автопилоте, подстёгиваемое чем-то, что она сама не могла назвать иначе, как одержимостью. Лора, её якорь и тень, дневал и ночевала за компьютерами, прогоняя потоки информации — выуживая данные, взламывая закрытые архивы, фильтруя мусор, чтобы дать сестре хоть крупицу того, что ей нужно. Она была почти круглосуточно на связи, её голос в наушниках звучал то усталым, то резким, но всегда точным: «Проверь это», «Вот тебе адрес», «Смотри внимательнее».

То, что охватило обеих сестёр, иначе как огнём назвать было сложно — яростным, неугасающим, пожирающим всё на своём пути. Это был не просто азарт или жажда правды, а что-то глубже, что-то личное, что вцепилось в них обеих после того видео с арестом Владимира и криком Снежаны. Лея не могла остановиться, даже если бы хотела, — этот огонь гнал её вперёд, сжигая остатки слабости и сомнений.

Она моталась по всему городу, сменив свою заметную Элантру на потрёпанную старую «девятку» — ржавую, с облупившейся краской и скрипящими дверями, чтобы не выделяться среди серых улиц и подозрительных взглядов. Больше она не доверяла никому.

Лея встречалась с людьми — в подворотнях, в дешёвых забегаловках, на холодных скамейках в парках. Она фотографировала — украдкой, через мутные окна или из-за угла, — разговаривала, давила, а иной раз и откровенно шантажировала, выдавливая информацию по крупицам. Её голос становился то мягким, как шёлк, то твёрдым, как сталь, а глаза — холодными и цепкими, не упускающими ни одной мелочи. Она собирала пазл, кусочек за кусочком, пока картинка не начала складываться — мрачная, грязная, но ясная.

И чем больше Лея видела, тем больше ярости чувствовала. Это была не просто злость — это был гнев, глубокий и жгучий, который поднимался из самого нутра, каждый раз, когда она находила новый след, новый документ, новую ложь. Она почти жила в движении — то в дороге, гоняя «девятку» из одного угла города в другой, от промзон на окраинах до тесных переулков центра, то за экраном ноутбука, где часами просматривала огромное количество данных: документы, выуженные Лорой, видео с уличных камер, свои собственные фотографии. Её пальцы летали по клавишам, глаза щурились от света экрана, а в голове крутилась только одна мысль: она докопается. До всего.

Одна стена ее квартиры полностью превратилась в карту боевых действий с фотографиями, связами, пометками, линиями, которые пересекались или шли параллельно, но все сходились в одной точке.

И картинка сложилась.

Банальная. Подлая. До ужаса простая и гениальная в своей простоте.

Лея сидела на полу съёмной квартиры, скрестив ноги, и жадно пила горячий чай из пластикового стаканчика, купленного в ближайшем ларьке вместе с беляшами. Масло стекало по пальцам, но она не обращала внимания — беляши оказались на удивление вкусными, с хрустящей корочкой и сочной начинкой, и это было первое, что она ела с удовольствием за последние дни. Она откинулась спиной к отделанной деревом стене, чувствуя, как тепло чая растекается по телу, прогоняя холод и усталость, хотя бы на миг.

— Лора, — позвала она, включая гарнитуру, голос был чуть хриплым от недосыпа.

— Лея… — откликнулась сестра, и в её тоне сквозила усталость, глубокая, она тоже не спала ночами, копаясь в этом болоте вместе с ней.

— Как тебе? — Лея откусила ещё кусок беляша, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Пиздец, Лея, — выдохнула Лора, и в её голосе смешались гнев, боль и что-то ещё, похожее на отвращение. — Мы суки… Но… на этот раз нас пересучарили…

— Ты слишком правильная, сестрёнка, — усмехнулась Лея, но в её улыбке не было тепла, только горькая насмешка над собой. — Но согласись, отымели меня красиво. Даже не сильно обидно, красивый развод….

— И кто из нас правильный? — Лора фыркнула устало, но в её голосе мелькнула тень прежней иронии. — Что теперь? Полетишь в Москву?

— Не сразу… Есть ещё одно дело… — Лея отставила стаканчик с чаем и посмотрела на свои руки, испачканные маслом, как будто они могли дать ей ответ.

— Лея… — выдохнула Лора, и в этом слове было столько мольбы, что Лея почти почувствовала её взгляд через сотни километров. — Не надо…

— Я должна посмотреть ему в глаза, Лора, — твёрдо ответила Лея, её голос стал холодным, как сталь. — Сидеть ему ещё долго… Все веселей будет…

— Ты сломаешь его окончательно, — тихо сказала Лора, и в её тоне не было осуждения, только тревога.

— Посмотрим, — холодно уронила Лея, доедая последний беляш и вытирая руки о футболку Власова, брошенную тут же на полу. Она встала, потянувшись, чувствуя, как хрустят затёкшие суставы, и бросила взгляд на ноутбук, где всё ещё светились открытые файлы — фотографии, документы, видео.

— Больно? — едва слышно спросила Лора, четко зная, что сейчас в душе сестры.

— Уже нет, — ответила Лея, закрывая глаза. — Я привыкла к боли, сестренка. Но… — она запнулась, — жизнь меня быстро избавляет от… — вздохнула, — иллюзий.

Её пазл сложился. Она знала, кто, как и зачем подставил Корнева, знала, как её саму использовали, как марионетку, чтобы вытащить всю эту грязь на свет.

* * *

Добиться встречи оказалось проще, чем она себе представляла, ведь она не было ни женой, ни родственницей, ни даже сотрудницей — ее договор так никто и не пролонгировал на февраль. Для следователя она была всего лишь…… любовницей, глупой и красивой, которая сделала глаза как у кота из Шрека. Впрочем, на случай отказа от свидания в рукаве Леи был припрятан небольшой козырь, который к счастью, там же и остался.

Она даже добилась, чтобы свидание прошло без стекла — особый шик и фишка местного ГУФСИН.

Когда в комнату ввели Владимира, она, сохраняя каменное выражение лица, внутренне содрогнулась. За две недели он словно перешагнул десятилетие: кожа приобрела землисто-серый оттенок, глаза, некогда живые, потухли, как угли забытого костра, а грязные, слипшиеся волосы свисали неряшливыми прядями. На нём болталась чужая футболка — мятая, выцветшая, больше похожая на лохмотья нищего, чем на одежду человека, которого она когда-то знала. Лея вдруг ясно осознала: ни одной передачи за всё это время он не получил. Удивилась бы, пожалуй, если бы захотела тратить на это эмоции. Но не стала.

А вот он — он был в шаге от шока, увидев её. Глаза расширились, дыхание сбилось, словно перед ним явился призрак.

— Лея? — голос дрогнул, выдавая растерянность.

— И тебе привет, — отрезала она, поднимаясь со стула с грацией пантеры, пока ему снимали наручники. Её тон был холоден, как февральский ветер за окном. — Кого ты ждал? Таню?

Он отвёл взгляд, и этого было достаточно, чтобы она поняла: да, ждал. Ждал ту, что осталась в прошлом, ту, что ещё могла простить. Лея усмехнулась про себя — горько, беззвучно.

— Жаль, что разочаровала, — её голос стал острым, как лезвие, холоднее льда, которым сковало реку за стенами этого места.

— Нет… нет… — он заговорил горячо, почти лихорадочно, потирая лицо рукой, словно пытался стереть морок, убедить себя, что она не мираж. — Просто… не думал, что… вообще увижу тебя…

— Таня не придёт, — Лея оборвала его, не дав договорить. — Она подала на развод. И прямо сейчас, пока мы тут мило беседуем, забирает у тебя всё, что ещё осталось. Если тебе, конечно, интересно.

— Имеет право, — глухо отозвался он, опустив голову. — Я сильно её обидел. Очень сильно.

— О, ты даже не представляешь, насколько, — Лея рассмеялась, и смех её был холодным, как звон стекла, разбитого о бетон. В нём не было ни капли тепла, только презрение, отточенное, как клинок.

Владимир смотрел на неё жадно, не отрываясь, словно пытался впитать каждую черточку её лица. Но даже не посмел протянуть руку — то ли от страха, то ли от осознания пропасти, что легла между ними. А Лея… Лея была воплощением контраста. Она сияла, как пламя на фоне его серости. Перестав прятаться в бесформенных серых тряпках, она явилась сюда в строгом, но элегантном платье, облегающем фигуру, как вторая кожа. Высокие каблуки цокали по полу, подчёркивая её уверенность, а волосы, собранные в изящную прическу, отливали блеском, будто вызов его тусклому существованию. Она была хищницей — опасной, прекрасной, недосягаемой. И она знала, что он смотрит. Знала, что он всё ещё хочет её, несмотря на понимание, что этот огонь ему не поймать. Никогда.

— Пока мы тут болтаем, Корнев, твою передачку проверяют, — Лея бросила это небрежно, словно между делом, оборачиваясь к нему и садясь за стол с той же звериной грацией. — Вещи, сигареты, еда, всё для гигиены — полный набор. Смотрю, с друзьями у тебя тоже швах, раз никто даже жрачки не подкинул.

— Друзья хороши, когда в кармане звенит, — горько усмехнулся Владимир, и в его голосе сквозила усталость, смешанная с тенью былой злости. — Зачем ты пришла, Лея? Любопытство фотографа заело? Зеков ещё не снимала?

Она прищурилась, глядя на него сверху вниз, хотя сидела. Её глаза сверкнули — холодно, остро, как вспышка объектива.

— Ты пока не осужденный, Корнев, а всего лишь обвиняемый. Если я, конечно, не путаю вашу казённую терминологию, — она выделила последнее слово, будто пробуя его на вкус, и тут же продолжила, не давая ему вставить ни звука. — Какие там статьи у тебя? 159-я, мошенничество, и 199-я, уклонение от налогов, да? Н-да… Пять-семь лет тебе светит, как пить дать. Вот там, за решёткой, и отточишь своё остроумие с язвительностью. Будет где разгуляться, — её губы дрогнули в едва заметной усмешке, но в ней не было ни капли сочувствия, только сталь.

Он плотно сжал зубы, так что желваки заходили под серой кожей, а взгляд его стал тяжёлым, как свинец.

— А пришла я, Корнев, чтобы твои иллюзии разнести в щепки, — Лея выпрямилась, её голос резал, как скальпель, холодный и точный. — Чтобы ты, Володя, наконец допёр, кто тебя поимел. По-настоящему.

— Раскопала? — выдавил он, и в этом слове было больше яда, чем вопроса.

— А чего тут копать-то было, Вов? — она чуть склонила голову, будто удивляясь его наивности. — Меня наняли, чтобы я твою жизнь разхуярила по кирпичикам, до фундамента, и чтобы от нее даже пыли не осталось.

Он дёрнулся всем телом, словно от удара, а в глазах вспыхнул огонь — смесь недоверия, ярости и такой дикой, невыносимой боли, что на миг показалось, будто он сейчас развалится на части. Но Лея даже бровью не повела, продолжая смотреть на него с ледяным спокойствием.

— Я, Корнев, должна была влезть тебе под кожу, — её голос понизился, стал почти интимным, но в этой интимности таилась угроза. — Стать твоим наркотиком, твоим личным вирусом, который разъедает изнутри, медленно, но верно. Я должна была отнять у тебя семью, разнести в клочья твои отношения с Таней. Вова, ты серьёзно думаешь, что мне от тебя хоть что-то было нужно? — она усмехнулась, и в этой усмешке сквозило презрение, острое, как бритва. — Да мне за твою голову отвалили десять миллионов баксов. Н-да, Корнев, а ты, романтик хренов, даже не трахнул меня. Смешно, правда?

Ему смешно не было. Он моргнул несколько раз, и Лея вдруг увидела как блеснули в свете казенных ламп его глаза. Не от огня блеснули, совсем не от огня.

— Десять миллионов… — выдавил он наконец, и голос его был хриплым, как будто горло пересохло от долгого молчания. — И что, Лея, ты теперь гордишься? Пришла похвастаться, как ловко меня уделала?

Она чуть наклонилась вперёд, опершись локтями на стол, и её лицо оказалось так близко, что он мог разглядеть каждую чёрточку в её холодных, безупречных чертах. Но вблизи она казалась ещё более чужой, ещё более недосягаемой.

— Горжусь? — переспросила она, и в её тоне скользнула насмешка, тонкая, как лезвие. — Нет, Вова, мне просто плевать. Ты был работой — только работой. Заказ выполнен, деньги на счету, а ты… ты теперь здесь, в этом вонючем загоне, где даже крысы тебя скоро перестанут замечать. А знаешь, что самое смешное: ты сам себя обманул, своими же соплями и сказками. Я просто сыграла роль, которую мне заказали. И знаешь что? Я даже не старалась особо — ты сам всё сделал за меня. Сам влюбился, сам себя подставил, сам рухнул. Я только подтолкнула. Легонько.

Он молчал, глядя в стол, словно там мог найти ответы. А Лея поднялась, отряхнула невидимую пылинку с платья и посмотрела на него сверху вниз — как на раздавленного жука, который ещё шевелит лапками, но уже не жилец.

— Не хочешь узнать, кто меня нанял, Вов?

— Зачем? — глухо спросил он. — Какая мне разница… комбинат теперь уже не мой….

— А тебя не ради комбината уничтожали, Володь, — вдруг сказала Лея, и её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. — Не всё так легко и просто оказалось. Заказчик твой комбинат отдал тем, кто его хотел, а сам даже пальцем не пошевелил, чтобы его взять. Тебя, Вов, уничтожали за другое.

Она замолчала, наблюдая, как его голова медленно опускается на грудь, как будто он пытается спрятаться от её слов. Но Лея не собиралась останавливаться.

— Ты, Вова, могилу себе своими руками вырыл семь лет назад. Помнишь Ольгу Воропаеву?

Корнев вздрогнул, словно его ударили током, и медленно поднял глаза. В них плескалось удивление, смешанное с ужасом, как у человека, который внезапно увидел призрак.

— От… откуда ты знаешь? — голос его надтреснулся, как сухое дерево под топором. — Что ты…

— Оля, чучело, от тебя ребёнка родила, ты ведь это знал, не так ли? — Лея шагнула ближе, её взгляд вонзился в него, как клинок.

— Я узнал… узнал только полмесяца назад, — Владимир смотрел на неё, и его лицо исказилось, будто от удара. Каждое слово Леи было приговором, адской болью, что проникала до костей, до самого нутра, выворачивая его наизнанку.

— А то, Вов, что заказал тебя тот, кто Ольгу любил больше жизни, — продолжила она, и её голос стал тише, но от этого только страшнее. — И после её смерти решил тебя уничтожить. Нашёл меня — ведь я копия Оли, согласись, похожа… — Лея чуть повернулась, заставляя его посмотреть на себя: на её точёный профиль, на золотистые волосы, на глаза, что могли бы быть зеркалом тех, что он когда-то знал. — А ты… с радостью заглотил наживку. Член свой благодари за то, что сейчас здесь сидишь, Корнев.

Каждое её слово хлестало, как плеть, наотмашь, раздирая до костей, до живого мяса. Он попытался что-то сказать, но горло сжалось, и вместо слов вырвался только сдавленный хрип.

— Она, пока жива была, приказала тебя не трогать, — Лея выпрямилась, и в её голосе впервые мелькнула тень чего-то человеческого — презрения, смешанного с жалостью. — Любила тебя, урода, до потери сознания. Как, Вов, как ты мог не понять? Не почувствовать, что рядом была такая женщина? На кого ты её променял, а? На Таню, что сейчас твои объедки делит? На меня, что за деньги тебя в могилу свела? Ведь Оля единственная видела в тебе не кошелёк на лапках, а человека! Ей нужен был не твой бизнес, не твой статус, а ты сам, придурок! А ты…

Лея сделала глубокий вздох, словно собираясь с силами, чтобы добить его окончательно.

— Знаешь, что будет теперь, Корнев? — она посмотрела на него, и в её глазах не было ни капли милосердия, только холодная, безжалостная пустота. — Ты сгниёшь здесь. Не потому, что тебя посадили, а потому, что внутри тебя уже ничего нет. Ты сам себя убил семь лет назад, когда бросил её. Таня раздербанит всё твоё имущество и даже больше, размахивая своими материнскими правами, как знаменем, мол, детей защищать надо. Подозреваю, следующим её шагом станет лишение тебя родительских прав. И она это сделает, Вова, не сомневайся. А дочь твоя, Володя, сейчас в приюте! В приюте, ублюдок! Доходит до тебя или нет? И знаешь, какая жизнь её ждёт?

Лея шагнула к нему и почти силой подняла его голову, вцепившись пальцами в подбородок, заставляя встретиться с её взглядом. Её ногти впились в его кожу, но он даже не дёрнулся — слишком ошеломлённый, слишком сломленный.

— Пока бабушка жива, Снежана ещё хоть под каким-то присмотром будет, хотя опека уже точит зубы, чтобы отобрать у старухи права — здоровье, мол, не то. А потом, через годик-другой, твоя девочка останется одна. Совсем одна. Домашняя малышка, выросшая в любви мамы и бабушки, окажется брошенной в мясорубку системы. Её будут бить, Володя, до синяков и крови, унижать так, что она забудет, каково это — чувствовать себя человеком. А может, лет в 13–14 её затащат на вонючий, пропитанный мочой и плесенью матрас в углу приютской подсобки и изнасилуют — грубо, грязно, пока она будет задыхаться от слёз, боли и стыда. И знаешь, о чём она будет думать, лёжа там, раздавленная, с выжженной душой? Почему её бросили. Почему её гнида-папаша трахнул её мать, а потом вычеркнул их из своей жизни ради сытой, спокойной жизни с другой бабой и другим ребёнком!

— Ах ты, сука! — Владимир вскочил, и его кулак уже занёсся над ней, дрожа от ярости. Но в последний момент он сдержался, отшатнулся к стене, в угол комнаты, тяжело дыша, словно зверь, загнанный в клетку. Его руки тряслись, глаза налились кровью, но он не посмел её тронуть.

— Что, Володь, — Лея смотрела на него насмешливо, без тени страха, скрестив руки на груди, — правда глаза колет? Но так и будет, Корнев. Одна твоя дочь будет расти под крылом своей матери-гниды, купаясь в том, что Таня от тебя отгрызёт. А вторая… Снежана… Скорее всего, пойдёт по рукам. К 16 годам — пара абортов, выскобленных в подворотнях, синяки от побоев, а в глазах — пустота. Может, подсадят на дешёвый кайф, и она будет валяться где-нибудь под забором, пуская слюни, пока её не добьёт очередной ублюдок. Или просто сгинет в какой-нибудь канаве, и никто даже не вспомнит её имени. А всё почему, Вова? Потому что ты, романтик хренов, выбрал себя. Себя и свой поганый комфорт. Так что сиди тут, гний и думай, каково это — знать, что обе твои дочери расплачиваются за твою трусость.

Владимир стоял в углу, прижавшись спиной к холодной, облупленной стене, и его грудь вздымалась, как у загнанного зверя. Её слова — каждое, как удар кувалдой — раскалывали его изнутри, и в какой-то момент что-то в нём лопнуло. Глаза, ещё недавно тусклые и пустые, теперь полыхали бешеной, животной ненавистью. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, а из горла вырвался низкий, рычащий звук — не то стон, не то вопль, который он едва сдерживал.

— Ты… — начал он, и голос его дрожал от ярости, срываясь на хрип. — Ты лживая, подлая тварь! — Он шагнул вперёд, и на миг показалось, что он сейчас бросится на неё, разорвёт голыми руками. Его лицо исказилось, стало почти нечеловеческим: губы дёрнулись, а вены на шее вздулись, как канаты. — Да как ты смеешь⁈ Как ты смеешь говорить о моей дочери, о Снежане, своими поганым ртом⁈ Ты — никто! Ты — шлюха на побегушках, которую купили за бабки, а теперь строишь из себя судью⁈

— Ты думаешь, я не знаю, что всё просрал⁈ — заорал он, и шагнул ещё ближе, так что Лея могла почувствовать жар его дыхания. — Думаешь, я не понимаю, что сам себя в эту яму загнал⁈ Но ты… Да я тебя сейчас придушу, сука, чтобы твой язык больше не смел её имя произносить!

Он рванулся к ней, но в последний момент остановился — в шаге, в полушаге, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Его глаза горели ненавистью, дикой, неконтролируемой, и в них было что-то безумное, что-то, что говорило: он на грани. Ещё слово — и он сорвётся, перешагнёт черту, и тогда уже ничто его не остановит.

— Ты хочешь, чтобы я сдох тут, да? — прорычал он, и его голос стал ниже, опаснее. — Хочешь, чтобы я сгнил, зная, что моя девочка… что с ней… — Он задохнулся, не в силах договорить, и ударил себя кулаком в грудь, словно пытаясь вырвать эту боль из себя. — Я тебя ненавижу, Лея! Ненавижу так, что готов разорвать тебя на куски, а потом себя, лишь бы не слышать твоего голоса! Ты — мой ад! Ты — мой чёртов конец!

Но я выйду, Лея! Рано или поздно — выйду, сука! Выйду и тебя уничтожу! Я тебя в порошок разотру, ты будешь умолять меня тебя добить, слышишь, шлюха ты, конченая!

Лея громко и звонко рассмеялась

— Пока что, Вов, конченый здесь ты. Жалкий, старый, нищий придурок. Прими передачку, мудак, потому что других в твоей жизни больше не предвидится.

С этими словами, грациозно покачивая бедрами и стуча тонкими высокими каблучками, она направилась к выходу, но на пороге обернулась и бросила что-то.

— Держи, идиот. Это тебе напоминание о девочке, чью жизнь ты разрушил своими граблями.

На пол упала небольшая фотография Снежаны.

Лея вышла из комнаты, не сказав больше ни слова.