47

Год пустоты и боли, год борьбы и сожалений.

Сначала он просто ненавидел весь мир, который отправил его в ад. Тихий, спокойный серый ад с мерзкими запахами и тихим говором со шконок, ад открывающихся замков и фамилий, ад следственных действий и собственной беспомощности. И главное ад мыслей.

Всего неделя с дочкой — маленькой, хрупкой. Так похожей на Розу, но гораздо более сдержанной. Снега не висела на нем часами, не плакала, не требовала внимания. Она просто была. Садилась около него, пока он работал, и сидела тихо-тихо как мышка. Она не возмущалась размерам квартиры — вряд ли жила до этого в большей, она не просила включить мультики на телефоне или планшете — у нее их не было. Сидела, маленький хрупкий мышонок, и смотрела на него его же собственными глазами от которых все внутри переворачивалось в нежности. Или засыпала вечером на диване, положив голову ему на грудь — высшая степень доверия для маленького существа, которая видела его первый раз в жизни, но сразу поверила, что он — ее папа.

И томительная тоска в голове от полного непонимания, как жить дальше.

И Лея. Хрупкая, дрожащая в его объятиях, плачущая Лея. Он тогда устало закрывал глаза и хотел выть от отчаяния и понимания того, что его девочку поломали настолько сильно.

Потом арест. Стук в двери в пять утра, крики, брань, лицом в пол. Плач малышки, который выворачивал его наизнанку так, что он вывернул плечо, стараясь ее защитить. И ее крики: Папа! Папа!

Паника. Шок. Падение. Полное падение вниз, не зная, что делать. Молчание на допросах, футболка с чужого плеча, данная кем-то из невольных сокамерников, снова кровь из носа. Бессонные ночи, когда приходила мысль закончить со всем этим кошмаром разом.

Но крики: Папа!

Но Лея в руках.

Он ждал. Знал, что не придет, что скорее всего уже уехала из города и не вернется. И все равно ждал.

И она пришла.

Но лучше бы не приходила.

Даже сейчас зубы свело от ярости и ненависти. Гордая, невероятно красивая, эффектная — следователь невольно проводил её взглядом, конвоир присвистнул. И жестокая. Каждое её слово — раскалённое железо, выжигающее клеймо, яд, убивающий всё живое внутри. Он — всего лишь работа. Заказ. Объект. Зелёный лёд в её глазах лишь раз дрогнул эмоцией — когда она заговорила о Снеге.

И он едва сдержался, едва не ударил.

А она даже не боялась.

Он ненавидел её за это. Ненавидел так, что решил выжить — выжить, чтобы уничтожить. Растоптать эту суку, чтобы она выла от боли, как выл он сам в самые чёрные часы ночи, разрываясь между ненавистью и любовью. Стены камеры давили, а её образ — яркий, как вспышка, — жег сильнее, чем любая решётка. Он скрипел зубами, сжимал кулаки до крови, представляя, как сомкнёт руки на её тонкой шее, как заставит её платить за каждое слово, за каждый взгляд. Но в глубине души знал: эта ненависть была лишь обратной стороной того, что он не мог вырвать из себя — чувства, которое она раздавила, но не убила. Ненависть душила, но она и давала стимул жить. Жить и бороться.

А потом пришло первое письмо.

И это стало якорем. Он зачитал его до дыр, он знал каждое слово, каждую точку, каждую ошибку.

«Люблю. Папа.»

Малышка помнила и не забывала.

А потом вдруг передачка, принесенная Машей, помощницей, которой он едва не разрушил жизнь. Все необходимое: еда, книги, белье, носки, чай и кофе, даже таблетки от давления — она знала какие. И так каждый месяц. Молча, без слов, без обещаний или упреков.

Стало легче дышать. Думать. Привести свою голову в порядок и начать заставить работать адвоката по назначению.

В апреле появился Мышкин. Новый адвокат — в скромном костюме за сотни долларов, в очках с тонкой оправой, холодный и спокойный, как удав. На вопрос «откуда?» — короткий ответ: «Наняла Альховская Евгения Марковна». И всё. Больше ни слова. Но этот человек разбивал доводы следователей и прокурора, как хрупкий фарфор, одним ударом кулака, доказывая один за другим несостоятельность их доводов, опровергая все начисления налоговой.

Май — развод. Он не цеплялся за имущество — детям оно нужнее — написал отказ от всего нажитого в браке: дома, счетов, шале в Австрии, квартиры в Москве. Письмо Татьяны, полное намёков и яда, осталось без ответа. Он тихо выгорал, понимая, что больше не увидит ни мальчишек, ни Розу.

Июль — смена прокурора. По СИЗО поползли слухи: старого поймали пьяным на дороге с проститутками. Полиция отпустила, но камеры наружки — нет. Три дня вся страна смотрела и смаковала, как он в прямом эфире поливает полицию матом, а рядом ржут шлюхи из ближайшего клуба. Новый прокурор оказался умнее, но сговорчивее. Корнев пошёл на сделку: отказался от комбината ради переквалификации статьи. Своё он ещё возьмёт, но главное — Снега. Ему надо к Снеге.

Личный ад он пережил после смерти Инны Семеновны. Слова Леи лезвием вырезали ему сердце — его дочка в системе. Почти в той же системе, что и он, а может и более жестокой. Его нежная, маленькая малышка среди чужого, равнодушного, жестокого, опасного мира. Одна.

И он плакал от следующего письма. От облегчения, боли и съедающего душу страха.

А потом новый ужас — ее забирают под опеку. Кто? Куда? Увидит ли он ее снова? Дадут ли ей ему писать? В системе был шанс ее найти, под опекой шансов почти не оставалось. Он умолял Мышкина помочь, хотел отдать тому все, что у него еще оставалось, до чего не добрались ни хищные лапы заказавшего его, ни Таня. Но тот лишь заставил замолчать одним жестким взглядом, почти заткнул, и ответил холодно: «Я помогаю».

И ещё удар — лишение родительских прав над детьми от Тани. Лея предупреждала, и Таня сделала это.

Рассмотрение дела. Суды. Прения, где свидетели стали давать нужные показания. Он ушам своим не верил, но дело с мертвой точки сдвинулось. Это было сродни чуду.

И письма Снеги — тоже.

Она росла, она становилась лучше. Но не с ним. С кем-то чужим и жестким — это он понял из того единственного послания опекунши Снеги, что она прислала ему. Просто с этой дамой не будет. Но она дала возможность им писать, и за это он был благодарен.

Суды, суды, суды.

Удар перед Новым годом. Снега удочерена официально. А значит….

Значит все. Тайна усыновления не позволит ему найти ее. У нее будет другое имя, другая жизнь. Без него.

Даже приговор он воспринял спокойно, лишь горько рассмеявшись в конце. Всего лишь месяц. Он опоздал на один месяц.

Всю ночь перед выходом он перечитывал письма дочки, вглядываясь в каждую строчку, в каждую детскую ошибку, будто мог удержать её через эти слова.

И думал.

Есть план А, план Б и план С. Кем бы ни была эта опекунша, он её найдёт. Выйдет и найдёт. Если придётся, встанет на колени, вымолит хотя бы возможность видеть Снегу, помогать ей. Судя по всему, дама не бедная — все письма Снеги говорили об этом — но он может дать больше. Им обеим. Даже такой — сломанный, ободранный до костей, потерявший всё. У него остались руки, голова и воля. Он найдёт способ.

Про остальных детей думать было физически больно — Таня не даст им видеться. В этом иллюзий больше не оставалось.

В обед он вышел. Холодный ветер ударил в лицо, но он даже не поморщился. В кармане — письма, в груди — пустота и цель. Снега где-то там, и он не остановится, пока не вернётся в ее жизнь. Хоть тенью, хоть отцом.

Стоял и смотрел на серое небо, с которого падали холодные снежинки прямо на лицо. Стоял, не зная, что делать дальше. Точнее знал, но не мог сделать и шага.

Свободен. Впервые за год. Шум машин, голоса людей в парке рядом с СИЗО. Усмешка охраны, которая вывела его за периметр серого мира.

Он вдыхал запахи города, от которых почти отвык. Прикрыл глаза, чувствуя, как холод пробирается под тонкую куртку, но это был холод свободы, а не камеры.

Скоро на город опустятся сумерки — зимний день короток. Нужно идти, нужно сделать хоть шаг. Первый шаг на свободе.

Машинально закурил, и тут же выбросил сигарету, не сделав ни одной затяжки. Пора отвыкать.

Тихий шорох шагов сзади. Едва слышное, робкое:

— Папа?

Он замер, решив, что ослышался. Сердце ухнуло вниз, и он обернулся, не веря глазам. Маленькая фигурка в элегантном пуховике — чуть вытянувшаяся за год, но всё такая же миниатюрная, хрупкая, как фарфоровая статуэтка. Снега.

Он рухнул на колени, протягивая руки, и она, помедлив всего секунду — секунду, растянувшуюся в вечность, — бросилась к нему. Вцепилась в его широкие плечи, обхватила шею тонкими ручками, прижалась всем телом. Он жадно вдыхал её запах — детский шампунь, морозный воздух, что-то неуловимо родное, — и не мог выдавить ни слова. Моргал быстро-быстро, пряча слёзы, чтобы она не увидела его слабость, его боль. Только обнимал её крепче, словно боялся, что она растает, как сон.

— Снега…. Моя Снежинка…. — шептал, едва ли понимая смысла своих слов. Закрывал глаза и снова их открывал, не веря, что это не сон, что она рядом, живая, теплая, нежная.

— Папа, — голос мягкий, спокойный, повзрослевший.

Мысли метались, он не мог привести их в порядок. Откуда? Кто привез?

Встал, не выпуская девочку из рук. Глаза метались по улице, пока не выхватили припаркованную неподалеку серую машину. Знакомую до ужаса.

Быстрым шагом пошел к ней и к женской фигурке, стоявшей рядом и опиравшейся на машину. Шел и думал, что спит. Что все это странный, почти нереально счастливый сон.

Она тут же выпрямилась, глядя на Владимира настороженно, с легкой опаской. И он сразу понял — она прочла его намерения, считала с глаз.

Гнев и шок смешались в один жгучий коктейль, обжигающий грудь. Женщина судорожно сглотнула, отступив на шаг — чисто инстинктивно, зная, что с дочкой на руках он ничего ей не сделает.

— Привет, — сказала она тихо, в своей привычной манере, глядя ему прямо в лицо, не пряча этих проклятых глаз. Наглости и смелости ей всегда хватало.

— Папа, — Снега оторвала лицо от его шеи, её голосок был твёрдым, — Лея сказала, что мы сегодня увидимся. Она не соврала, папа.

Владимир молча хмыкнул, приподняв бровь, и аккуратно поставил Снегу на землю. Лея чуть отодвинулась, её движения были почти незаметными, но, когда он шагнул к ней, она вздрогнула — едва уловимо, хоть и осталась на месте. Не сбежала. Только повела плечом, сгруппировалась, ожидая даже удара.

А он просто обнял её. Прижал к себе так сильно, что её рёбра, казалось, затрещали под его руками. Она почти задыхалась от боли и его силы, но не сопротивлялась, не вырывалась. Стояла молча, понимая, что в этом объятии — вся его ярость, вся его ненависть, вся его любовь, которую он не мог ни выжечь, ни задушить. Он хотел переломать ей кости, раздавить её за всё, что она сделала, но вместо этого просто держал, вдыхая её запах — тот самый, что преследовал его в кошмарах и мечтах.

— Ты… — выдохнул он наконец, хрипло, не разжимая рук, — сука, — шепнул едва слышно, — тебя убить мало…

— А тебя, — ответила она так же едва слышно, — не мешало бы помыть. Ты пахнешь, — он почувствовал, как она повела носом у его шеи и уха. И едва не задохнулся от этого.

Лея оставалась Леей — чистый адреналин и окситоцин в одном флаконе.