Глава 14

Вероника

Я молча смотрю на него. Встаю с кровати. Медленно, плавно, как кошка. Прохожу мимо него, выхожу в коридор, иду на кухню. Слышу за спиной его тяжелое дыхание и топот.

На кухне включаю свет. Беру стакан из сушки. Открываю холодильник, достаю бутылку воды. Наливаю полный стакан. Пью маленькими глотками, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло.

Он стоит в дверях кухни, смотрит на меня, и в его глазах бессильная ярость.

Я ставлю стакан на стол. Поворачиваюсь к нему. Смотрю в упор.

— Ты бы поберег себя, — говорю я заботливо, но таким ледяным тоном, от которого, наверное, даже у покойников пошли бы мурашки. — А то там, наверное, до сих пор болит. Или уже отпустило? — взглядом указываю на его пах.

Он дергается, как от пощечины. Дышит тяжело.

— Или, может, примочку сделать? — продолжаю я. — Холодный компресс? Хотя тебе сегодня его уже делали. Говорят, это очень эффективно. Снимает отек и спазм.

— Заткнись, — шипит он, но голос уже не такой уверенный.

— Или, может, мазь какую? — я задумчиво смотрю в сторону аптечки. — У нас есть “Спасатель”. Или “Фенистил”. Хотя я не уверена, что это помогает после застреваний. Надо будет в инструкции почитать.

— Ты…, — он задыхается от злости.

— А Света твоя как? — продолжаю я, склоняя голову набок. — Отошла от наркоза? Не звонила? Не писала? Либидо случайно в ноль не скатилось? А то я не уверена, что после такого, хоть кто-то сможет его восстановить.

Он молчит. Сжимает кулаки и смотрит на меня с такой ненавистью, что, кажется, воздух вокруг накаляется.

А я стою, прислонившись к холодильнику, и чувствую, как внутри разливается странное пьянящее чувство свободы.

— Знаешь, Стас, — говорю я тихо. — Ты пришел сюда орать на меня. Обвинять меня в том, что твой позор стал публичным. Но давай начистоту. Ты сам выбрал этот путь. Сам решил, что имеешь право сношаться на рабочем месте, только потому что тебе захотелось экстрима. А я просто оказалась зрительницей в первом ряду.

— Ты…, — он делает шаг ко мне.

— Я что? — я не двигаюсь с места. — Я фригидная? Я холодная? Я не понимаю? А ты понимаешь, что через неделю вся больница будет травить анекдоты про хирурга, который застрял? Что твой авторитет теперь опустился на самое дно? Что пациенты будут просить другого врача?

— Это все из-за тебя!

— Ах, ну да, конечно. В этом виновата именно я. Лучшая защита — нападение, не так ли? — я качаю головой. — А если посмотреть правде в глаза, то это из-за твоего члена. Который, кстати, теперь войдет в историю медицины. Как единственный случай, когда потребовался целый консилиум врачей, чтобы разъединить любовников.

Он замирает. Смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. Я не плачу. Я не прошу прощения.

— Ты... ты просто…, — он не может подобрать слов.

— Я просто пью воду, — я беру стакан и делаю еще глоток. — А ты иди проспись. Завтра тяжелый день. Надо будет объяснять главврачу, почему ты опозорил больницу на всю область. И, кстати, заявление на развод я подам в ближайшие дни.

— Ника! — орет он.

— Можешь не благодарить. Я же понимаю, что тебе сейчас будет не до этого. А лед все же приложи. Мало ли.

Он смотрит на меня. Открывает рот. Закрывает. Потом разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что дверцы в шкафчиках гарнитура начинают ходить ходуном.

Я остаюсь одна на кухне. Допиваю воду. Мою стакан. Ставлю в сушку. И вдруг понимаю, что впервые за сегодняшний вечер могу дышать полной грудью.