Глава 15

Вероника

Я стою на кухне, прислушиваясь к тишине. Наверное, он переживает свой позор. Или уже строит планы, как выкрутиться.

Я мою стакан. Вытираю руки. И вдруг слышу шаги за спиной. Я чувствую его присутствие раньше, чем он касается меня. Руки ложатся на плечи, скользят вниз, обхватывают за талию. Знакомое движение. Так он делал тысячу раз. Раньше это значило: “Я люблю тебя”, “Я соскучился”, “Давай мириться”.

Сейчас это значит: “Я хочу сохранить удобную жизнь”.

— Ника, родная, — мягко тянет он. — Прости меня. Я дурак. Это была ошибка. Страшная ошибка. Я люблю тебя. Только тебя. Она ничего не значит.

Он прижимается щекой к моей спине, и меня пронзает током. Но это не электричество страсти. Это омерзение. Физическое, животное отвращение. Кожа покрывается мурашками, но не от удовольствия, а от желания содрать с себя его прикосновения, как грязную одежду.

— Родная, ну пожалуйста, — он тычется носом мне в шею. — Давай забудем это недоразумение. Я все исправлю. Я подарю тебе такой день рождения, что ты ахнешь.

Я беру его за запястья. Сжимаю. И сбрасываю. Резко. Сильно. Так что он отшатывается. Разворачиваюсь. Смотрю на него.

— Хватит с меня подарков, Стас. Лучше скажи, у тебя кислородное голодание? — говорю я с вызовом. — Вроде кислород не поступал к другой голове, а помутнилась та, которой раньше думать надо было. Или ты остался с эректильной дисфункций и теперь боишься, что никто на тебя не посмотрит?

— Ника, я же правда сожалею, — тянет он, но в голосе звучат нотки раздражения.

Игнорирую его слова. Не хочу ничего слышать. Иду в спальню. Открываю шкаф, достаю чемодан. Ставлю на кровать.

Он влетает следом, и на секунду застывает.

— Ты куда? — его голос теряет просительные нотки. — Ты с ума сошла? Ночь на дворе! Ника, не глупи. Я же переживаю за тебя. Куда ты пойдешь? — он хватает меня за руку, останавливая, но я с силой вырываю ее и продолжаю.

Молча открываю его створку. Сгребаю стопку рубашек, те самые, которые я сотню раз стирала, гладила, приводила в идеальный вид, достойный должности моего мужа.

— Вероника, ты… ты что собираешь мои вещи?! — в его голосе недоумение.

— Бинго! — четко отвечаю я. — Значит, все же не кислородное голодание.

— Ника! — рычит он и снова хватает меня за руку. Сжимает запястье так, что на утро там точно останется синяк. — Одумайся! Кому ты нужна в тридцать пять?

Я выдергиваю руку. Смотрю на него. Спокойно. Холодно.

— Я нужна себе, Стас. Так что… тебе пора на выход.

Он непонимающе моргает.

— Я никуда не уйду, — шипит он, пока я швыряю его вещи в чемодан. — Эта квартира общая. Я плачу за нее половину.

— А вторую половину плачу я, — спокойно отвечаю, и у меня даже получается натянуть на лицо высокомерную улыбку. — Так что, Стасик, собирай вещи и освобождай помещение.

— Ты охренела? — его голос срывается на фальцет. — Это моя квартира! Мы вместе ее покупали!

— Вот именно. Вместе, — я кидаю в чемодан его свитер. — Поэтому ты сейчас или уходишь, оставив ключи, или идешь в зал и ложишься там. Или на кухне. Или в ванной. Мне все равно. Но в этой спальне ты больше не спишь.

Мы стоим друг напротив друга, тяжело дыша. Он злой, красный, униженный. Я, как ледяная статуя, не знающая, что такое сочувствие.

— Ты забыл про мой день рождения. Ты спал с той женщиной прямо в больнице. Ты застрял в ней, как собака, на глазах у всего отделения. А теперь ты пришел говорить, что ошибся. Ты в своем уме вообще? — он открывает рот, но я не даю сказать. — Не позорься, Стас.

Он стоит. Смотрит на меня. Ждет, когда я прогнусь. Когда сжалюсь. Когда во мне проснется сочувствие. Но его нет. И уже никогда не будет к этому человеку.

— Уходи, Стас. Прямо сейчас.

Он хватает свой чемодан и оставляет спальню. Я закрываю дверь. Ноги трясутся, колени дрожат. Сердце колотится где-то в горле. В висках стучит. В груди пустота и боль одновременно.

Я закрываю глаза.

— Не смей, — приказываю себе. — Не смей плакать. Не смей жалеть. Ты все сделала правильно.