Глава 3

Вероника

Тишина. Гробовая. Катя открывает рот и закрывает, как рыба. Лена бледнеет. Надя подскакивает на стуле.

— Вероника Игоревна, — лепечет Надя, — да ерунда. Мало ли кто к нашим докторам приходит. Пациентки там, знакомые...

“Нашим докторам”. Она сказала во множественном числе. Значит, это система? Значит, это норма, что кто-то то и дело приходит на “личные” приемы?

Земля уходит из-под ног. Коридор начинает покачиваться. Я хватаюсь за край поста, чтобы не упасть.

— Пациентки, — повторяю я эхом. Голос чужой, безжизненный. — Да. Конечно. Пациентки.

Я хочу верить. Я должна верить. Иначе пропасть. Иначе зачем я здесь? Зачем я стираю его рубашки? Зачем я жду его по вечерам? Зачем я люблю его?

Но та усмешка... тот взгляд с ног до головы.... Та женщина, которая смотрела на меня и видела пустое место. Насекомое под ногами.

Я резко разворачиваюсь и иду к выходу из отделения. Не знаю, куда. Просто иду.

— Вероника Игоревна! — слышу вдогонку. Голос женский, властный. Я оборачиваюсь.

Из двери заведующей моего отделения выглядывает Татьяна Сергеевна. Наш главный врач. Она смотрит на меня поверх очков.

— Вероника Игоревна, я слышала, что вы меня искали с утра? — голос строгий, официальный. — Я освободилась. Давайте поднимемся в мой кабинет и поговорим.

Искала. Да. Утром. Казалось, в прошлой жизни. Когда мир еще не развалился на куски и я не думала о том, что запах ванили может быть ядом.

Я сглатываю ком в горле. Киваю.

— Да, искала. Простите, закрутилась. Иду.

Перед ее кабинетом я на секунду замираю, прижимая ладони к пылающим щекам. Глубокий вдох. Выдох. Та девушка, шепот медсестер, усмешка, сомнения. Всё нужно затолкать поглубже, в самый дальний ящик сознания. Сейчас я врач-гинеколог Вероника Игоревна, и у меня разговор с начальницей.

— Вероника Игоревна, заходите, — раздается строгий голос Татьяны Сергеевны.

Я открываю дверь и захожу в царство порядка и стерильной чистоты. Она сидит за столом, как всегда уверенная, подтянутая, в идеально накрахмаленном халате. Седые волосы уложены в аккуратную прическу. Она смотрит на меня поверх очков, и от этого взгляда у бывалых медсестер поджилки трясутся. Но я не боюсь.

— Вероника Игоревна, присаживайтесь, — кивает она на стул. — Я вас слушаю. Вы хотели поговорить о чем-то? Что-то с работой? Нужна какая-то помощь?

— Татьяна Сергеевна, я, можно сказать, по личному вопросу. Не по работе, — выпаливаю на одном дыхании. — Мне нужно... можно Станислава Эдуардовича на завтра отпросить? По семейным обстоятельствам. Всего на один день.

Татьяна Сергеевна приподнимает брови. И этого достаточно, чтобы я почувствовала себя неловко. Обычно ни я, ни он не просим об отгулах. А тут я еще и прошу за мужа, а не за себя.

— По семейным? — переспрашивает она, и в голосе проскальзывает любопытство. Татьяна Сергеевна знает нас со Стасом довольно давно. — А что случилось, Вероника?

— У меня…, — я запинаюсь, чувствуя, как щеки снова розовеют. Глупо, конечно, стесняться своего дня рождения в тридцать пять лет. Но когда говоришь об этом вслух начальнице, почему-то становится неловко. Звучит так, словно это не повод брать отгул. — У меня завтра день рождения. Тридцать пять лет. Я хотела, чтобы мы провели этот день вместе. Я понимаю, что у него плановые операции, обязанности, но, может, его можно заменить кем-то?

Татьяна Сергеевна смотрит на меня поверх очков пару секунд, и ее строгое лицо искажается гримасой сомнения и какого-то сочувствия.

— Вероника Игоревна, — говорит она мягко, — Станислав Эдуардович уже отпросился. Разве вы не в курсе его планов?