Глава 10. Всем впору

Через год Фирли снова стояла перед моим зеркалом и доказывала, что выросла только в крыльях.

— Рукава нормальные, — заявила она, вытянув руки.

— Вот видите. Почти до запястий.

— Зато, когда ты садишься, они заканчиваются почти посередине предплечья.

— Я могу не садиться.

Дейра, стоявшая у двери, прикрыла глаза.

— Всю зиму?

Фирли задумалась.

— Зимой можно.

Я опустила мерную ленту.

Сиреневое пальто пережило год лучше, чем я когда-то смела надеяться. Мы дважды переставляли пуговицы, один раз выпускали запас по спинке и совсем недавно меняли внутреннее крепление возле левого крыла. Кораблик по-прежнему помещался в карман, хотя сама Фирли выросла настолько, что первоначальные складки почти полностью отдали заложенную ширину.

Ещё одну осень это пальто уже не пережило бы без тесноты. Запас на рост закончился.

— Придётся шить новое.

Фирли перестала тянуть рукава и вдруг просияла.

— Тогда я хочу не сиреневое!

Дейра обернулась к ней.

— Мне понадобился целый год, чтобы это услышать.

— Сиреневое у меня уже было. Теперь хочу синее.

— Вчера ты хотела зелёное.

— Вчера я не видела вот это.

Фирли показала на свёрток тёмно-синей шерсти, который Савея только что принесла со склада.

Савея придержала свёрток, к которому уже потянулась Фирли.

— Этот заказан. Поищем похожий, пока Элсена заканчивает мерки.

— Насколько похожий?

— Сейчас покажу, и сама решишь.

Савея подмигнула мне и увела девочку к шкафу.

Год назад я непременно осталась бы рядом, чтобы услышать каждый оттенок, который Фирли сочтёт слишком тусклым, слишком взрослым или недостаточно похожим на вечернюю воду.

Теперь я спокойно отдала Савее карточку с записанными размерами.

— Материал пока не режем, — напомнила я вслед. Савея уже открывала шкаф, а Фирли стояла рядом на цыпочках, словно с высоты синее было лучше видно.

У окна сидел Мевик. Его нынешний жилет лежал перед ним на столе, а сам мальчик рассматривал две новые пуговицы и не проявлял ни малейшего интереса к спору о синем цвете.

За год панцирь стал шире, поэтому старую вещь мы переделывали дважды. Золотистый жук всё ещё держался на своём месте. Светлая деревянная пуговица, которую Мевик принёс после нашего переезда на паром, давно заняла оставленный для неё участок.

Сегодня он принёс ещё две.

— Обе не поместятся, — предупредила я.

— Я знаю.

— Тогда зачем две?

Мевик осторожно повернул их на ладони.

— Выбрать.

Это было настолько очевидно, что я не нашла ответа.

Рэсса, лежавшая животом на широкой скамье возле примерочной, подняла голову от рисунка.

— Бери квадратную.

— Почему?

— Круглых у тебя больше.

— Она не квадратная. У неё шесть углов.

— Значит, тем более.

Мевик посмотрел на меня, словно ожидал, что хотя бы взрослый человек объяснит логику этого довода.

— Решать тебе, — сказала я.

Он снова принялся сравнивать пуговицы.

Рэсса вернулась к рисунку.

Прежний футляр Рэссы мы тоже заменили. Для прогулок она по-прежнему брала несколько небольших листов, но теперь ей понадобилось отдельное отделение для карандашей. Мать изготовила новую вставку, а мы проверили крепления в обоих обликах. Большой альбом Рэсса носила в сумке и оставляла матери перед превращением: даже спустя год бумага не научилась складываться без следов.

Рэсса по-прежнему разбрасывала карандаши, Фирли перекрикивала взрослых у шкафа, а Мевик никак не мог выбрать пуговицу. Я поправила его жилет на столе и оставила мальчику время подумать. За год научилась хотя бы этому.

— Элсена, — позвала Грэнна с другого конца мастерской. — У вас через десять минут следующий приём.

Я взглянула на часы.

— Помню.

— Я тоже. Поэтому напоминаю сейчас, а не через девять минут, когда вы решите ещё раз измерить Фирли.

— Я уже закончила.

Дейра недоверчиво посмотрела на меня.

— Так быстро?

— Она выросла, а не превратилась в новый вид.

— Я могу превратиться, если нужно, — предложила Фирли от шкафа.

— Не нужно!

Мы с Дейрой ответили одновременно.

Рэсса засмеялась.

Я убрала мерную ленту и проверила, готовы ли записи к следующей встрече. Карточки теперь лежали в трёх ящиках: «В работе», «Ждёт примерки», «Согласовать». Любая из нас могла найти нужную, не дожидаясь меня. Ящика «Сделать срочно любой ценой» не существовало, хотя придумать его нам предлагали регулярно.

Как раз в этот момент дверь открылась, и внутрь заглянула незнакомая женщина.

— Мастерица Ровель?

— Да.

— Мне вас советовали на Верхнем рынке. Мне нужен праздничный комплект для сына. Через четыре дня.

Я посмотрела на часы, потом на доску расписания.

Следующее свободное место для нового сложного кроя начиналось через две недели.

Раньше сама сумма, которую заказчица могла предложить за срочность, уже заставила бы меня мысленно переставлять чужие примерки. Теперь мне даже не понадобилось открывать тетрадь.

— За четыре дня новый сложный комплект я не возьму. Могу сегодня посмотреть, что у вашего сына уже есть, и если требуется небольшая переделка готовой вещи, скажу, успеваем ли. Полностью новый заказ — только на свободный срок.

Женщина явно ожидала другого ответа.

— Я готова доплатить.

— Понимаю. Но от доплаты в сутках не появится ещё один день.

Грэнна кашлянула над своей работой, пряча знакомую улыбку.

Посетительница помолчала.

— Тогда можно принести его нынешний костюм?

— Можно. Савея запишет вас на осмотр перед закрытием. Если переделка окажется безопасной и реальной за оставшееся время, сделаем. Если нет — вы будете знать это сегодня, а не накануне праздника.

Женщина согласилась.

Савея, не прерывая разговора с Фирли о синей шерсти, каким-то образом успела открыть тетрадь, найти нужную строку и назвать время.

Я слушала, как Савея назначает время и одновременно отговаривает Фирли от слишком холодного оттенка. Оба разговора прекрасно обходились без меня. Я налила чай и впервые за утро успела выпить его горячим.

Отделочная ткань с задержанного судна пришла в новый срок. Мы закончили оба оставшихся заказа; одна из матерей потом принесла рисунок сына в том самом синем воротнике.

Зиму прожили труднее, чем представлялось осенью. По утрам я первым делом проверяла сухость пола у тканей. При сильном ветре переносили примерки, а Тарвин чаще осматривал швартовы. Часть запаса ушла на утепление. Но к весне павильон сохранился сухим, и мы получили разрешение на постоянную стоянку.

Тот самый служащий с аккуратными усами снова перечитал наши бумаги, осмотрел записи зимних проверок и сообщил, что мастерская может остаться у причала на длительный срок при условии обычных сезонных осмотров.

Я проверила печать и дату, сложила разрешение и только на улице заметила, что перестала сжимать папку обеими руками.

Паром по-прежнему принадлежал Тарвину. Павильон — мне. За палубу ателье платило по нашему договору, а за выходы в другие города отдельно считались команда, место у чужого причала и дорога.

Счета мы всё так же обсуждали за столом. Иногда спорили, переносили расходы, искали вариант дешевле. Потом убирали бумаги и ужинали.

В начале весны я впервые предложила вывезти мастерскую вверх по реке на несколько дней.

В соседнем городе накопилось столько записей, что людям было проще собрать примерки в один срок, чем каждому приезжать в Семимостье. Мы согласовали временную стоянку, заранее отправили расписание и закрыли местные приёмы на три дня.

Первая поездка показала, что плавучее ателье удобно ровно до тех пор, пока кто-нибудь не решит заполнить всё свободное место тканью. После возвращения мы уменьшили дорожный запас почти на треть. Вторая поездка прошла спокойнее.

К лету стало ясно, что два или три коротких выезда за сезон окупаются, а больше уже начинают мешать постоянным заказчикам в городе. Я не стала делать больше.

На четвёртый выезд уже звали. Я открыла календарь: его пришлось бы поставить между последними осенними примерками и неделей, которую мы с Тарвином оставили для себя.

Я написала, что сможем приехать весной.

В мастерской теперь хранился запас полотна, подкладки, прочной шерсти и ходовой отделки. Дорогие материалы покупали под согласованные заказы: мне хотелось оставлять деньги и на жизнь за дверями ателье.

Грэнна работала четыре полных дня в неделю и один короткий. Савея предпочитала начинать позже и оставаться до закрытия, поэтому её расписание отличалось. Моё тоже перестало совпадать со временем работы ателье целиком.

Дважды в неделю я уходила раньше помощниц и старалась оставлять один день свободным. Срывы ещё случались, но теперь я хотя бы замечала, когда снова превращаю выходной в рабочий.

В первый месяц я всё ещё просыпалась утром с ощущением, что забыла срочный заказ. Во второй начала проверять тетрадь только после завтрака. К лету иногда вообще не вспоминала о ней до дверей мастерской. А по дороге успевала заглянуть в пекарню и выбрать что-нибудь без спешки.

Торговый дом Кроуста продолжал работать в своей части города, моё ателье — в своей. Общих счетов и заказов за год у нас так и не появилось.

Однажды я увидела новую витрину его торгового дома. Это произошло случайно: мы с Савеей ехали за застёжками и остановились из-за тележки возле западного зала. На витрине стояли дорожные плащи. Дорогие, хорошо сшитые, рассчитанные на людей, которые могли позволить себе не спрашивать цену заранее.

Я задержала взгляд на красивой линии плеча одного плаща, заметила слишком пышную для дороги манжету. Потом тележка сдвинулась, и мы поехали дальше.

Только возле следующего перекрёстка я поняла, что ни разу не попыталась угадать, находится ли Варден внутри. Это оказалось последней мыслью о нём за весь тот день.

Перед свадьбой снова понадобились бумаги о разделе имущества: я подтверждала право собственности на павильон для очередного оформления стоянки. Прочла нужную строку, убрала документ в папку. Сверху легла квитанция за ткань для моего свадебного платья.

Тарвин вошёл в ателье после полудня в серо-синем плаще.

После ярмарки мы всё-таки сходили в театр, а потом вернулись к его заказу. Ткань пришлось купить чуть плотнее первого образца; складки проверяли заново, сначала во дворе, затем в коротком пробном полёте. Готовый плащ я отдала уже перед холодами. Теперь он давно перестал выглядеть новым — и сидел по-прежнему хорошо.

Ткань успела пережить дождь, несколько дальних рейсов, два особенно грязных причала и одну встречу с деревянным ящиком, который кто-то плохо закрепил на тележке. Плащ всё ещё сидел ровно. Свисток находился там, куда Тарвин мог дотянуться в перчатках. Сами перчатки он теперь забывал не в карманах, а в конторе. Я сочла это прогрессом другого рода и не вмешивалась.

Я удивилась, увидев Тарвина так рано: на примерку он не записывался.

— Я к тебе, — сказал он, снимая плащ. — У меня целый час.

— Тогда проходи без очереди.

Из-за шкафа немедленно выглянула Фирли.

— Дядя, я буду синяя.

— Надеюсь, не целиком? — Тарвин внимательно осмотрел её.

— Пальто синее! А если целиком, что плохого?

— Ничего. Просто хотел подготовиться.

Фирли нахмурилась, решая, смеются ли над ней. Но Савея как раз достала новый отрез, и дядя на время перестал её интересовать.

Тарвин подошёл ко мне и спросил про свободный вечер. Я по привычке посмотрела на доску расписания, а когда обернулась, он уже улыбался.

— Очень сложный вопрос?

— Вечер свободен. Но прежде чем ты обрадуешься, нам нужно обсудить осенний выезд.

Он вздохнул и протянул мне плащ: на палубе можно было поговорить без свидетелей.

Мы вышли на палубу, оставив внутри шум Фирли, карандаши Рэссы и негромкий разговор Грэнны с новым заказчиком.

На воде было спокойно.

Тарвин сел на невысокую скамью у борта. Я осталась стоять: собиралась только сообщить ему план.

— Во вторник утром отходим вверх по реке, — сказала я. — Возвращаемся вечером пятницы. У меня уже шесть примерок и две выдачи.

Он поднял глаза.

— Во вторник не получится.

Я остановилась.

— Почему?

— На основном пароме большая перевозка. Мне нужны почти все свободные люди. Старый паром я не отпущу с половиной команды только потому, что на нём стоит твоё ателье.

Я уже набрала воздуха для возражения, но посмотрела на стоянку его основного парома. Там разгружали лес, и люди работали без перерыва. Переставлять мои примерки мне всё равно не хотелось.

Я предложила среду, но перевозка занимала и этот день. Людей можно было выделить только в четверг.

— А я написала клиентам про середину недели.

Тарвин нахмурился.

— Ты уже подтвердила вторник?

Я вспомнила своё письмо: «Предполагаем вторник. Окончательный день сообщим после согласования рейса». Пообещать я ещё ничего не успела, но в собственном расписании всё уже разложила под вторник, и отказываться от этого было ужасно досадно. Тарвин ждал, пока я дочитаю расчёт. Свободных людей от моего недовольства у него не прибавилось бы.

— Если нанять людей на стороне?

— Можно. Тогда рейс станет дороже, а мне понадобится сначала проверить, кто поведёт судно. Если стоимость тебя устраивает, считай этот вариант.

Я села рядом с ним, развернула расчёт и вписала названную доплату. С посторонней командой на перевозку ушла бы половина прибыли от поездки.

— Четверг, — решила я. — Сегодня сообщу семьям новый день.

Тарвин достал карандаш и сделал отметку у себя. Я ещё раз пробежала глазами расписание: несколько примерок придётся сдвинуть, но теперь поездка хотя бы помещалась между нашими остальными делами.

— Почему ты улыбаешься?

— Потому что ждал, что спор будет длиннее.

— Могу продолжить.

— Нет, спасибо. У меня всего час.

Я толкнула его плечом.

Тарвин поймал мою руку и поцеловал пальцы.

— А теперь свободный вечер всё ещё свободен?

— Да.

— До занавесок не доберёмся?

Я посмотрела на него.

— Ты никогда их мне не простишь?

— Я простил. Я просто хочу сохранить историческую правду.

История с занавесками случилась зимой. У Тарвина в доме на другом берегу висели два плотных полотнища, которые он совершенно серьёзно называл занавесками. Одно доходило до пола, другое заканчивалось выше подоконника, а вместе они закрывали окно так, что между ними оставалась полоса шириной в ладонь. Мы собирались гулять.

Я сказала:

— Только посмотрю, почему они не сходятся.

Через час стол был занят тканью, ещё через час я переставляла верхние крепления. Когда убрала последние нитки, за окном давно стемнело, а Тарвин снял плащ. Я начала показывать, как хорошо теперь сходятся края, и только по его лицу поняла, что испортила нам вечер.

— Мне не нравится, когда ты предлагаешь отдыхать, а потом сама превращаешь его в ещё одну работу, — сказал он.

Первым желанием было ответить, что я делала это для него. Потом я посмотрела на аккуратно закрытое окно и поняла, что он ни разу не просил меня заниматься им сегодня.

На следующей неделе мы всё-таки выбрались гулять. Занавески больше не трогали, зато выражение «я только посмотрю» Тарвин с тех пор вспоминал при каждой подходящей возможности.

— Сегодня никаких занавесок, — пообещала я.

— И воротников?

— И воротников.

— Тогда я зайду за тобой к закрытию.

Он поднялся.

В дверях столкнулся с Мевиком, который наконец выбрал пуговицу.

— Шесть углов, — сообщил мальчик вместо приветствия.

Тарвин посмотрел на его ладонь.

— Серьёзное преимущество.

Рэсса крикнула от скамьи:

— Я сразу сказала!

— Ты сказала брать квадратную, — возразил Мевик.

— Я потом уточнила.

Фирли вмешалась:

— Всё равно синее красивее.

Никто не понял, какое отношение это имело к пуговице.

Я посмотрела на Тарвина.

— Беги, пока можешь.

— Поздно. Я с ними родственник.

Он надел плащ и ушёл.

Я вернулась к работе. Вечером мы действительно погуляли.

Впервые о браке мы заговорили ещё летом, за обычным вечерним столом у Тарвина. Я принесла расписание поездок ателье на следующий год, он разложил рядом записи по судам.

К тому лету моя коробка с лентами уже стояла на полке у Тарвина. Я всё чаще оставалась у него допоздна, потом жалела времени на дорогу в свою комнату; однажды принесла сменную блузку, в другой раз — туфли. Его деревянные заготовки тем временем добрались до моего ателье, потому что дома перестали помещаться.

Нам не всегда удавалось освободить один и тот же вечер. Как-то я отказалась от поездки вверх по реке: хотела побыть одна. Тарвин расстроился, но уехал. Потом он не смог перенести рейс ради моей внезапно свободной субботы, и уже я отправилась на рынок с Савеей, чувствуя себя забытой. Вернулась с новой чашкой; вечером мы смеялись над непомерно длинным носиком нарисованного на ней чайника.

Счета всё ещё лежали у каждого свои, а ужин всё чаще был общим. Я уже не спрашивала, где взять вторую тарелку.

Я уже знала, какая ступень у него скрипит, и обходила её, когда он спал после раннего рейса. Он покупал мои любимые булочки, даже если я не обещала зайти.

В тот вечер я закончила считать поездки и сказала:

— Если мы снимем дом ближе к восточному берегу, мне будет удобнее добираться до мастерской. Но тебе станет дальше до основной стоянки.

Тарвин поднял голову, и я подвинула ему записанный адрес. Небольшой дом стоял почти напротив нашей постоянной стоянки, на другом берегу; до ателье можно было добраться лодкой или пройти через мост. Ему до работы стало бы немного дальше.

— Ты уже смотрела?

— Снаружи. С Савеей. Она сказала, что сама проверит окна во двор, если я опять выберу жильё только по расстоянию до мастерской.

— И что решила?

— Окна хорошие. Кухня тоже.

Я улыбалась слишком старательно и никак не могла отпустить край листка.

Тарвин закрыл свою книгу.

— Элсена, ты сейчас предлагаешь нам жить вместе?

Я опустила глаза на адрес. Рассказать, сколько стоит дом, оказалось легче, чем признаться, что хочу каждое утро видеть Тарвина по другую сторону стола.

— Предлагаю сначала посмотреть дом.

— Очень осторожно.

— Я научилась.

Он протянул руку через стол. Я вложила в неё свою.

— А если дом понравится? — спросил он, не отпуская моей руки.

— Обсудим плату и дорогу. Ещё нужно решить, где будут твои доски и сколько шкафов мне действительно нужно.

— Про шкафы давай чуть позже.

Он провёл большим пальцем по моей ладони, отодвинул книгу и вдруг замолчал. Я перестала улыбаться: Тарвин смотрел так серьёзно, что я успела испугаться.

— Я хочу на тебе жениться.

Я не успела подготовиться к этим словам. Наверное, именно поэтому сначала просто смотрела на него.

Тарвин продолжил:

— Я сейчас скажу про дом и счета, потому что иначе ты начнёшь о них думать, — произнёс он с неловкой улыбкой. — Ателье останется твоим. Наши договоры тоже останутся. Я хочу спросить о нас с тобой.

Я улыбнулась и попыталась что-то сказать про хорошее начало предложения, но голос подвёл. Тарвин сжал мои пальцы и продолжил:

— Когда ты уезжаешь, я вечером всё равно ставлю на стол две чашки. Потом убираю одну и злюсь на себя. Мне хочется, чтобы ты возвращалась домой. Ко мне. Хочется просыпаться рядом, слушать, как ты ворчишь на дождь, спорить, кто опять оставил доски у двери. — Он перевёл дыхание. — Я люблю тебя, Элсена. Будь моей женой.

Я попыталась ответить, но губы дрогнули. Тарвин крепче сжал мою ладонь.

— Я не прошу решать сейчас, — начал он.

Я покачала головой, и он замолчал. Увидев испуг в его лице, я рассмеялась сквозь слёзы и придвинулась вместе со стулом.

— Подожди. Я хочу ответить. Хочу, Тарвин.

Он выдохнул и обнял меня. Только тогда я поняла, как сильно он тоже волновался: его ладонь дрожала у меня на спине. Несколько мгновений мы молчали, прижавшись друг к другу.

Потом я спросила:

— А когда?

Тарвин рассмеялся мне в волосы.

— Я знал, что следующим вопросом будет срок.

— Это важный вопрос.

— Осенью?

Я подумала о расписании.

Он немедленно сказал:

— Только не тянись за тетрадью.

— Я и не собиралась.

— Собиралась.

— Немного.

Я всё-таки не взяла записи.

— После последней сезонной поездки, — решила я. — Тогда у нас будет спокойная неделя.

— У меня тоже заканчиваются дальние рейсы.

— Значит, после неё.

Он поцеловал меня.

Потом мы ещё долго обсуждали дом, возвращались к одним и тем же мелочам и забывали, на чём остановились. Чай давно остыл у обоих, но никто не встал налить новый.

Дом нам подошёл. Не идеально. Одно окно заедало. На втором этаже скрипела доска возле лестницы. Во дворе почти не было места для вещей Тарвина, зато рядом сдавался небольшой сухой сарай, который решал вопрос с деревом лучше, чем моя идея заставить его избавиться от половины запасов.

Мы сняли дом на обычных условиях. Плату делили из личных денег, не из кассы ателье и не из расходов на паромы. В документах стояли оба имени.

На другом берегу действительно стало удобнее. По вечерам из окна было видно свет в мастерской, если Савея задерживалась дольше меня. Но я больше не воспринимала этот огонёк как сигнал немедленно возвращаться. Если у неё возникала проблема, она знала, где меня найти. Если проблемы не было, значит, помощь ей не требовалась.

До свадьбы я ещё сохраняла за собой комнату над лавкой и иногда оставалась там ночевать. Но вещи всё чаще уезжали со мной через реку и обратно уже не возвращались.

Первой я принесла туда чашку, потом две книги и сине-зелёную ленту, которую давно почти не носила. На новом месте почему-то особенно хотелось найти для неё свой ящик.

В последний месяц я обнаружила в шкафу целую стопку собственных вещей и не смогла вспомнить, когда именно принесла половину из них. Тарвин заявил, что это и называется вторжением. Я напомнила о сарае, заполненном его деревом. Мы решили считать счёт равным.

Когда я сказала Грэнне и Савее, что собираюсь замуж, Савея уронила катушку.

Грэнна поймала её ногой прежде, чем та укатилась под шкаф.

— Когда? — спросила она.

— После последней осенней поездки.

Савея уже смотрела на меня с тем выражением, которое обычно появлялось перед обсуждением дорогой отделки.

— Платье?

— Вот именно об этом я и хотела поговорить.

Я заранее решила, что буду спокойна. Не получилось.

— Я хочу, чтобы вы сшили его.

Обе женщины замолчали.

Грэнна первой спросила:

— Мы?

— Да.

— Вы умеете шить свадебные платья лучше нас обеих.

— Возможно.

— Очень убедительно.

Я сняла с полки свёрток светлой ткани и положила перед ними.

Материал я выбрала сама. Он мягко скользнул по столу, лёгкой волной накрыв ножницы. Я разгладила его и отняла руки — пусть дальше решают они.

— Я много лет хотела однажды прийти к другой мастерице, выбрать ткань и забрать готовое платье, не думая, что могла бы всё сделать сама. Так и не сделала. Теперь хочу.

Савея осторожно провела ладонью по ткани и спросила, какой фасон я выбрала.

— Широкую юбку. Такую, чтобы сразу захотелось повернуться перед зеркалом.

Грэнна попросила записать эту техническую характеристику. Савея с совершенно серьёзным видом потянулась за карандашом, и я рассмеялась.

— Ещё хочу нормальные рукава. И два кармана.

Савея подняла глаза.

— Для чего на свадьбе два кармана?

— Для всего самого важного.

— Ножницы не дам. И мел тоже.

— Я не собиралась!

Она посмотрела на мой рабочий передник, из которого торчали и ножницы, и мел. Я невольно прикрыла карман ладонью.

Грэнна развернула ткань.

— Тогда наши условия. После утверждения основы вы не стоите над нами. Если захотим совета, спросим.

— Я должна хотя бы проверить посадку.

— На вас — да. На столе — нет.

— А если вы…

Я оборвала себя на полуслове. Обе смотрели с терпением людей, которые заранее знали все мои будущие возражения. А мне хотелось хоть раз стоять у зеркала и ждать, когда принесут готовое платье.

— Хорошо, — сказала я. — Я буду заказчицей.

Савея взяла мерную ленту.

— Встаньте к зеркалу.

— Уже?

— У нас график. Вы сами его составляли.

Пришлось подчиниться.

Савея обвела лентой мою талию, Грэнна придвинула лист для записи. Я всё ещё порывалась подсказать, где лежит мел, хотя они работали здесь уже год. Пришлось прикусить губу. Потом я посмотрела в зеркало — просто на себя.

На первой примерке я попыталась заглянуть за спину и сразу получила замечание. На второй спросила, почему внутри используется именно такое соединение.

Грэнна ответила:

— Потому что я так решила.

Я открыла рот.

Она добавила:

— Если будет неудобно, переделаю за свой счёт.

Мне пришлось рассмеяться.

К третьей примерке я почти научилась стоять перед зеркалом и смотреть на себя, а не на швы. Юбка получилась именно такой, как я хотела. Стоило повернуться, и ткань мягко уходила следом, не тяжелея возле ног. Я повернулась ещё раз.

Савея улыбнулась.

— Значит, эта часть технического задания выполнена.

— Полностью.

— Осталось самое трудное.

— Что?

— Не трогать платье до свадьбы.

Она забрала его у меня.

Последняя сезонная поездка закончилась за десять дней до свадьбы. Мы вернулись к постоянной стоянке вечером. Мы причалили без торжественной встречи: Грэнна сразу занялась ящиками, Савея пересчитала чехлы.

Я внесла последние дорожные расходы и увидела, что поездка принесла именно ту прибыль, на которую мы рассчитывали. Я проверила итог и убрала тетрадь, не начиная нового расчёта. На палубе уже ждал Тарвин.

После разгрузки Тарвин подошёл с двумя кружками и сел рядом на палубе.

— Закончили?

— До весны.

— Не хочется добавить ещё один рейс?

Я посмотрела на него.

— Нет.

— Точно ты?

— Я.

— Тогда свадьба действительно состоится.

— Ты сомневался?

— Только в том, что ты не назначишь на этот день примерку.

Я взяла кружку.

— Савея уже забрала у меня рабочую тетрадь на день свадьбы.

— Я всегда её уважал.

— Неправда. Сначала ты её боялся.

— Одно другому не мешает.

Мы сидели у борта, пока работники уходили с причала.

Флаг над павильоном успел выцвести за год. Рэсса предлагала нарисовать новый, но потом решила, что сначала хочет переделать лисицу: «Она теперь слишком маленькая». Мевик возражал, что тогда нужно менять и черепаху. Фирли требовала больше крыльев. В итоге новый флаг так и не появился.

Мне нравился старый. Он выцвел по краям, зато по-прежнему был виден с другого берега. Я узнавала нашу мастерскую издалека и каждый раз невольно искала глазами огромный карман у нарисованного грифона.

— О чём думаешь? — спросил Тарвин.

— Что через год Фирли всё ещё спорит о цвете пальто.

— Это хороший знак.

— Очень.

Я положила голову ему на плечо.

— Ты не передумал?

— Жениться?

— Да.

Он сделал вид, что размышляет.

Я выпрямилась.

Тарвин засмеялся и притянул меня обратно.

— Нет.

— Очень смешно.

— Я ждал целый год возможности иногда быть неразумным.

— У тебя прекрасно получалось и раньше.

— Вот за это я и хочу на тебе жениться. Ты честно оцениваешь мои способности.

Я поцеловала его.

Через десять дней мы поженились.

На нашей свадьбе Фирли продержалась в человеческом облике ровно до третьего поздравления.

От конфетти на носу Фирли чихнула, превратилась в грифона и с достоинством уселась на приготовленную подушку. Сиреневое платье мягко сложилось вдоль боков, между крыльями расправился бант. Я всё равно потянулась проверить шов, но Тарвин поймал мою руку.

— Сегодня ты не работаешь.

— Я только посмотрю.

— Ты так говорила про занавески. Мы тогда остались без прогулки.

— Зато у тебя теперь приличные занавески.

— У меня и тогда были приличные.

— Они не закрывались.

— Вид на реку был прекрасный.

Я рассмеялась.

Фирли, явно недовольная тем, что мы отвлеклись от неё, достала кораблик и поставила рядом с тарелкой. Деревянные борта за год потемнели от бесконечных плаваний, парус успели заменить дважды, но корабль оставался тем самым.

Мевик сидел напротив и пересчитывал пуговицы на праздничном жилете. На нём уже была и светлая деревянная, и новая, с шестью углами; золотистый жук держался среди них как старожил. Рэсса рядом рисовала нашу свадьбу и безжалостно разворачивала гостей, когда они загораживали ей свет.

— Тарвин, не двигайся!

— Я собирался обнять жену.

Рэсса задумалась.

— Обними. Но потом не двигайся.

Тарвин послушно обнял меня, и я опустила голову ему на плечо. Платье тихо зашелестело. Вчера помощницы не позволили мне даже заглянуть в швы: «Ваша работа — прийти и обрадоваться». Сейчас это наконец получалось.

За окнами проходили лодки, и паром едва покачивался у причала. Над крышей всё так же держали ленту с названием грифон, черепашка и лисица. Вывеску мы сохранили; только Рэсса со временем перерисовала буквы ровнее.

К вечеру гости разошлись.

Тарвин проводил сестру с Фирли до конца пристани. Мевик унес домой лишний кусок праздничного пирога, тщательно завёрнутый матерью. Рэсса вручила нам рисунок и велела повесить его так, чтобы было видно от двери.

Я задержалась в мастерской. Рядом с книгой заказов лежали оплаченные счета, список закупок и записка помощниц: «В понедельник всё сделаем. Ничего не трогайте».

На следующей странице книги оставалось свободное место. Когда-то я непременно вписала бы туда ещё одну срочную примерку, потом вторую, а вечером удивлялась бы, почему сил опять хватило на всех, кроме меня.

Я взяла карандаш и аккуратно перечеркнула завтрашнее воскресенье.

— Отказываешь заказчику?

Тарвин вернулся так тихо, что я не услышала шагов.

— Освобождаю день.

Он заглянул через моё плечо.

— Целиком?

— Представляешь.

— Смелое решение.

— Я вообще стала довольно смелой.

— Заметил.

Он поцеловал меня в висок и поставил у двери корзину с оставшимися после праздника цветами.

Я закрыла книгу.

В зеркале между полками отражалась женщина в светлом платье. На рукаве — крошечный след от карандаша. Волосы растрепались, одна серьга сидела ниже другой. За моей спиной стоял Тарвин и улыбался нашему отражению. Мне не захотелось ничего поправлять.

Тарвин снял с крючка мой плащ.

— Домой?

Я оглядела ткани на высоком стеллаже, три рабочих стола у окна, манекен с недошитым пальто в примерочной. Впервые мне было легко оставить всё это до понедельника.

— Домой.

Он помог мне надеть плащ, потом придержал дверь.

Мы вышли на пристань. Вода под досками тихо плескалась о борт, ветер шевелил цветы в корзине. В окне нашего дома на другом берегу горел свет.

Я повернула ключ в замке, убрала его в карман и взяла Тарвина за протянутую руку.

Конец.